Я помню как в декабре 1991 года,
перед самым
началом реформ, водил друзей иностранцев по магазину,
самому крупному универсаму в Москве на площади Восстания, в высотном здании. Это десять тысяч квадратных метров – и там не было вообще ничего. Только ежики, изготовленные из сгустков жира. И в этот жир были натыканы спички, изображавшие иголки. Чтобы хоть что-то выложить на абсолютно кристально чистые прилавки, промытые насквозь, продавцы выставляли вот эти куски жира, вылепленные в форме ежиков.
...
24% россиян по данным Центра Левады считают, что советское телевидение, радио и пресса были интереснее и привлекательнее. Данные поразительны, но поразительны во всех отношениях. Ведь те, кому сейчас 30-35, а тем более моложе, никак не могут помнить каким в действительности была советская система информации. Так, детские впечатления с колыбельки. Значит, отсекается огромная часть населения. Половина как минимум. Да и у остальных мнение, скорее всего протестное. По принципу, если нынешнее ТВ так ужасно, то не может же быть, что раньше было еще хуже? Да, было хуже. Кто-то сказал, что жить стало веселее, но противнее. Тогда было удручающе тускло и уныло. Сохранившие трезвую память помнят это. А об остальных давно сказал Пушкин. Цитата грандиозная: «Люди, никогда не довольные настоящим и по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения».
...
Вера Анисимова:
У меня такой к вам вопрос. Тенденция к упрощению языка и безграмотности – этим грешат российские СМИ или это вообще общемировая тенденция? И как обстоят дела с телевидением, например, в странах бывшего Советского Союза? Что там?
Петр Вайль:
Я немножко знаю Украину. Там дело обстоит гораздо лучше, чем в России просто потому, что там свобода. Действительно там нет этой нивелировки всех центральных каналов, которые на русском телевидении вещают одним и тем же языком на одну и ту же тему. На Украине там действительно такая реальная свобода. Это правда. Я только что был там. И смотрел и читал и просто, конечно, зависть острая.
Что касается вообще упрощения. Да, конечно, это во всем мире существует. Это правда. Но это опять-таки нормально. Мне-то кажется, что горевать по этому поводу нельзя и бессмысленно. Как Георгий Иванов говорил: «И бессмыслица и грех» горевать на эту тему. Ну, глупо сетовать на то, что из водопроводного крана вода течет, а не «Бордо». Или что окна застекляют стеклом, а не бриллиантами. Так же и тут. И то, что читать должны Донцову, а не Джойса, правильно. Потому что можете себе представить страну, в которой все читают Джойса? Ну, атас, бежать из этой страны, потому что там резать начнут точно уже через день. Это нормально. То, что люди так говорят это нормально. То, что вот эти самые 5-7%, они и должны быть. Но они и должны определять способ существования, способ мышления, а остальные – ради Бога.
...
Софья Петриченко:
Мы сегодня говорим под рефреном «Важнее, чем политика», а у меня первый вопрос касался слова в политике, поэтому я его задавать не буду. Я задам следующий вопрос, который связан с темой свободы. И поскольку уже прозвучала мысль о том, что в условиях свободы человек свободен в говорении, то мой вопрос будет касаться следующего. Не считаете ли вы, что в условиях абсолютной свободы наступает некое разрыхление смыслов и разрыхление социальной ткани общества, когда
люди оперируют словами, но не смыслами, когда люди неправильно пользуются языком как инструментом общения? Вот на сегодняшний момент, не считаете ли вы, что мы существуем в обществе, разрыхленном в этом языковой пространстве?
Петр Вайль:
То, что одни люди говорят умно, а другие глупо – это нормально. А
то, что свободы не может быть слишком много, в этом я глубоко убежден. То есть единственное вообще, что нужно человеку, кроме того, чтобы он был жив и сыт – это свобода. А вот, сколько этой свободы? Сколько угодно. Много не бывает. Немного – бывает.
Николай Маркоцкий:
Петр Львович, вот вы сейчас упомянули Венечку Ерофеева, большое вам за это спасибо. У него есть как раз такая цитата, что во все времена главное для человека – это не дешевить. У меня как раз такой вопрос.
Почему, по вашему мнению, наше общество российское легко, с готовностью продешевило и свернуло обратно к тоталитаризму и свободу отдало обратно и т.д. А, например, то же самое украинское так не сделало?
Петр Вайль:
Мы уже говорили об этой самой матрице, в которую легче улечься. Так спокойнее, так привычнее, так нормальнее. Любому человеку более или менее удобнее идти по проложенной уже колее, чем что-то такое прокладывать. Хотя прокладывать там особенно нечего, потому что пресловутый свой путь – какая-то чушь собачья, потому что уже проложены колоссальные магистрали мировой цивилизации. А Россия, как бы она там о себе ни воображала, это все-таки страна западной культуры. И единственный ее путь – это вот этот самый европейской, западноевропейской и американской цивилизации. Другого нет и быть не может. И думать, что можно протоптать себе по обочине что-то свое, когда уже все проложено, накатано и заасфальтировано, это просто нелепо. А то, что пока да, понимаете, каждый раз, когда я думаю о том, что что-то не так, надо же себя одернуть и сообразить.
Делов-то, ребята: 15 лет. Это же ничтожный срок. Это вообще ничто. Даже в жизни человека взрослого 15 лет немного. А уж в жизни народа, цивилизации, общества это вообще чепуха. О чем мы говорим? Мы что решаем какие-то глобальные проблемы? Да нет, ни хрена. Если мы отчитываем, условно говоря, с 1991 года – полтора десятка лет. Да все еще не так повернется. Никакого трагизма нет здесь.
...
Евгений Ясин:
...Я возвращаюсь к вопросу о матрице. Мысль о том, что культурная матрица задана, в том числе языком, мне кажется, немножко противоречит тому, что вы сами говорили. Но с другой стороны она внушает некое чувство обреченности. Я как экономист могу сказать, что с моей точки зрения
у нас вызов определен исторически даже больше и по масштабу, чем избавление от коммунистического тоталитаризма. Это вопрос о преодолении культурного барьера. Будут говорить, что мы западная цивилизация, мы не хуже англичан или французов и прочее. Но потом оказывается, с моей точки зрения, что мы из феодализма не вышли. Нам коммунизм помог еще 70 лет просидеть в таком видоизмененном индустриальном феодализме. Значит, мы оказались в таком положении, когда те ценности, те представления, которые характерны для других стран и даже притом, что вы выражаете их примерно теми же словами, ну считаем, что мы в каком-то смысле говорим на одном языке, они несут другие смыслы. Вопрос заключается в том, а вот все-таки учитывая сказанное, мы можем перейти в другое качество, как вы считаете?
Петр Вайль:
Знаете, вы интересно очень сказали про языковые перепады. Они, по-моему, совершенно естественны, потому что внедрение тюремной лексики и этого всего прочего – это революционный период. Потом революционеры становятся бюрократами. Это всегда бывает так. Так было и в 1917 году с переходом в 1920-е. И там появляются канцеляризмы. Это тоже абсолютно все правильно. А вот то, что люди ориентируются на несколько призрачные какие-то вершины, интересы – это тоже верно. Потому что
вот эти самые все Толстой и Достоевский, Шостакович, и Чайковский и прочее, и прочие все эти наборы, вроде они и есть, а в жизни их и нет. Потому что есть несколько мантр таких русского человека вроде того, что мы, русские, такие: грешим и каемся, грешим и каемся. Где это кто покаялся? Где, когда, кто покаялся? Это Карамазовы каялись. А со времен советской России никто никогда. Но мантра существует. Поэтому вот этот разрыв между социальной жизнью, о чем вы говорите и какими-то такими вершинами художества – колоссален. И то, что до сих пор российское общественное сознание понимает под великой державой не ту, которая обеспечивает своим жителям хорошую жизнь, а ту, которая способна уничтожить как можно больше других – это да. Это средневековое сознание.
Рысин Валерий:
Уважаемый Питер. Первый тезис, который вы заявили, звучал так: «Язык не поддается регулированию и управлению». Я иного мнения, но дело не во мне. Вот вам Украина. То, что русский язык там вытесняется – знают все. Меньшее число народа знает, что там искусственно насаждается украинский и все преподавание вузовское переведено на учебники, искусственно созданные на украинском языке, потому что вы понимаете, язык же ведь растет из жизни. Если нет термина, то его надо придумать. Вот от искусственно образованных терминов и ведется преподавание, и в том числе теми, кто является русскоязычным человеком, и всегда им был и т.д. Вы говорите нельзя насилия и здесь нет свободы. Но 5, 10, 15 лет, по-вашему, не исторический срок. В языке иначе. Те дети, которые учатся сейчас по украинским учебникам с искусственным языком, через 15 лет будут считать его своим и будут передавать это детям. Так получается, что политика – важнее.
Петр Вайль:
Вы знаете,
у вас презумпция несуществования реального украинского языка. А он есть. Вот я со всей ответственностью утверждаю, что существует интереснейшая литература на украинском языке. Есть Оксана Забушко, есть Юрий Андрухович, есть Тарас Прахасько, есть Лесь Подеревянский, есть Сергей Жадан, великолепный прозаик и поэт современный тридцатичетырехлетний. Понимаете, есть настоящая украинская литература, которая по уровню своему ничуть не уступает современной российской. Поверьте мне. Уж современной точно.
Рысин Валерий:
Я окончил украинскую школу.
Петр Вайль:
И вот я сейчас был во Львове и участвовал в Круглых столах и с гордостью убедился в том, что я процентов 70 понимаю, когда речь идет о литературе. Понятно, что если бы о жилищных проблемах заговорили, я бы ничего не понял, но о знакомых темах я единственный, кто говорил по-русски, а остальные говорили по-украински. Они, разумеется, меня понимали, но и я их понимал.
И это очень хорошая литература высокого класса. Так что не надо, никакой искусственности нет. А то, что они борются за свое, так это маятник качнулся. Я родился и вырос в Латвии. Понимаете, я почти до 28 лет прожил в Латвии. Я говорил по-латышски, но это по моим личным особенностям биографии. Все мои приятели – никто не говорил. Нас с двойкой по латышскому языку переводили в другой класс. Вы понимаете, что это такое? Чего ждать другого? Какой маятник должен был качнуться? Как шарахнуть он должен был? О чем сейчас говорить там? Засилье, обижают русских… С двойкой по латышскому переводили в другой класс. Надо еще доказательство какое-то еще?
Рысин Валерий:
Можно я уточню вопрос, потому что ответа, я прошу прощения, все-таки не получил? Я просто показал, что существует насильственный способ управления языком …
Петр Вайль:
Что не приживется, то не приживется. В Харькове и в Донецке как говорили по-русски или на суржике, так и будут говорить. А во Львове будут говорить по-украински.
Евгений Ясин:
Поскольку я старый житель Украины и родился там, то я могу сказать так, что вся деревня везде говорит по-украински. Это народный язык. То же самое, что в Латвии. А городская культура русская была. Ну, теперь что-то будет меняться.
Допис від UKRBAT
И пиво с "лотосом",да? Горби конечно мудак,но если б не он-где б вы виски щаз брали?
".
Ваші права у розділі
Bookmarks