Эволюция или творение?

[Йожик]

Ой, правда? Научно? Кем, когда, как?

411100, это ниже моего достоинства общаться с вами, с "подросткомславочки".

[411100]

411100, это ниже моего достоинства общаться с вами, с "подросткомславочки".

Взрослые дяденьки и тетеньки, спросите, пожалуйста, у Йожика, кто, когда и как научно доказал. Вдруг ответит.

[Harald]

Вы знаете ЭТО, но не осознаете. Вы можете представить , но на уровне психике не принимаете. Это аксиома. Человек обречен не чувствовать, не ощущать, не осознавать смерть. Ибо это то, что нет в его опыте, нет в его чувствах. Невозможно познать то, чего нет. Даже фраза "осознаю свою смертность" противоречит смыслу.."знаю о своей смертности" -это будет правильно.

А люди, пережившие клиническую смерть и имеющие опыт умирания, могут осознавать смерть?

[Vedma]

А люди, пережившие клиническую смерть и имеющие опыт умирания, могут осознавать смерть?

Нет. Они все равно не смерть переживают. ее вообще невозможно пережить. (смерть по определению не пережить)Они отключаются, а им потом говорят, что Вы пережили клинику.. Это все равно как наркоз , сон или обморок.
Для любого переживания у человека есть опыт: влюбленности, горя, страха, эйфории, гнева и т. д.(неважны источники этих переживаний, объекты, главное само ощущение), для переживания смерти нет опыта, именно поэтому смерть осознать, прочувствовать невозможно, ее можно представлять, фантазировать, интеллектуализировать.

[Йожик]

Выше уже указывали. Что речь не рассматривается вообще в рамках эволюции видов. А вот в рамках эволюции социума речь вполне могла возникнуть и развиться!

Могла - не могла.
Ромашка - не ромашка....
Зачем гадать?

Опишите механизм возникновения речи, и какая была биологическая польза организму от того, шо он начал обладать речью.

И запомните аксиому: без речи нету социума. Есть речь - есть социум. Нету речи - нету социума и следовательно нечему эволюционировать.

[Harald]

Нет. Они все равно не смерть переживают. ее вообще невозможно пережить. (смерть по определению не пережить)Они отключаются, а им потом говорят, что Вы пережили клинику.. Это все равно как наркоз , сон или обморок.
Для любого переживания у человека есть опыт: влюбленности, горя, страха, эйфории, гнева и т. д.(неважны источники этих переживаний, объекты, главное само ощущение), для переживания смерти нет опыта, именно поэтому смерть осознать, прочувствовать невозможно, ее можно представлять, фантазировать, интеллектуализировать.

А какой смысл тогда пытаться ее осознавать?

[411100]

И запомните аксиому:

Йожику* - от подростковславочки: "аксиома" и "истина" - не одно и то же.
-------
*) И не только.

[Vedma]

А какой смысл тогда пытаться ее осознавать?

Никакого, это просто невозможно
Можно только мозгами представлять

[[хохол]]

Вы знаете ЭТО, но не осознаете. Вы можете представить , но на уровне психике не принимаете. Это аксиома. Человек обречен не чувствовать, не ощущать, не осознавать смерть. Ибо это то, что нет в его опыте, нет в его чувствах. Невозможно познать то, чего нет. Даже фраза "осознаю свою смертность" противоречит смыслу.."знаю о своей смертности" -это будет правильно.

Вы путаете теплое с мягким. Я не смерть осознаю, а свою смертость. Это несколько разное.

[Синичка]

Нет. Они все равно не смерть переживают. ее вообще невозможно пережить. (смерть по определению не пережить)Они отключаются, а им потом говорят, что Вы пережили клинику.. Это все равно как наркоз , сон или обморок.

Не соглашусь. Во время клинической смерти отключаются дыхание и работа сердца, в отличие от обморока, сна и наркоза. Поэтому клиническая смерть - это умирание, но еще неполное.

[[хохол]]

Опишите механизм возникновения речи, и какая была биологическая польза организму от того, шо он начал обладать речью..

При чем тут польза отдельному организму? Речь не идет об эволюции видов.
Речь идет о эволюции социума. А для социума польза от возникновения речи - более чем существенная.

И запомните аксиому: без речи нету социума. Есть речь - есть социум. Нету речи - нету социума и следовательно нечему эволюционировать.

Стая волков это в общем то такой себе примитивный социум. Стая первобытных людей - тем более.

[Йожик]

Семиотика придает огромную важность категории "значение" знака в отличие от категории "обозначаемый предмет" (денотат). Во всем, что было когда-либо написано о проблеме значения, важнее всего вычленить: значение есть отношение двух (или более) знаков, а именно взаимоотношение полных синонимов есть их значение. Можно сказать и иначе: поставив два знака в положение взаимного тождества, т.е. взаимной заменимости, мы получим нечто третье, что и называем значением. Подобная точка зрения сейчас широко распространена, например, датский лингвист X. Серенсон также утверждает, что значение может быть описано только через синонимы. Один из основоположников кибернетики, К. Шеннон, определяет значение как инвариант при обратимых операциях перевода. Если бы не было эквивалентных, т.е. синонимичных, знаков (как их нет у животных), знак не имел бы значения.
Присущая человеческой речи способность передавать одно и то же значение разными знаками обязательно требует обратной способности: блокировать эту диффузию. Иначе все возможные знаки оказались бы носителями одного и того же значения или смысла. Эту задачу выполняет антонимия: в противоположность синонимам антонимы исключают друг друга. Они определяются друг через друга, поэтому антонимов (опять-таки не в узко-лексическом, но в широком семантическом смысле) в каждом случае может быть только два. Они означают предметы, объективно исключающие присутствие другого, например "свет" – это отсутствие "тьмы" и обратно, как и исключающие друг друга оценки и отношения. Отрицание – это отношение между значениями двух знаков-антонимов.
Но в известном смысле – и это уже другой философско-лингвистический уровень – говорят также о контрастной природе всякого вообще значения: всегда должно оставаться что-то другое, что не подпадает под данное значение. Кажется, это одно из немногих верных положений так называемой лингвистической философии.
3вуки, издаваемые животными, как таковые, не имеют никаких отношений между собой – они не сочетаются ни по подобию, ни по различию. Тщетно некоторые семиотики пытаются доказать противное. Вот что пишет популяризатор семиотики А. Кондратов: "У многих видов животных эти разрозненные знаки могут объединяться в систему и даже соединяться друг с другом. Например, у кур общий знак "тревога" расщепляется на четыре знака тревоги: "опасность близко", "опасность вдалеке", "опасность – человек" и "опасность – коршун". Всего в "языке" кур около 10 элементарных знаков; сочетаясь друг с другом, они образуют около двух десятков "составных знаков" вроде знака "категорический приказ", состоящего из двух повторенных подряд знаков призыва". И пример "расщепления", и пример "сочетания" здесь неверны: четыре разных тревожных сигнала не свидетельствуют об общем прасигнале "тревога", они существуют независимо от него и друг от друга, а обобщаются только в голове данного автора; дважды повторенный сигнал призыва не является новым "составным знаком", как и если бы кто-нибудь дважды окликнул человека по имени – у кур это есть лишь явление персеверации.
Только человеческие языковые знаки благодаря отсутствию сходства и сопричастности с обозначаемым предметом обладают свойством вступать в отношения связи и оппозиции между собой, в том числе в отношения сходства (т.е. фонетического и морфологического подобия) и причастности (синтаксис). Ничего подобного синтаксису нет в том, что ошибочно называют "языком" пчел, дельфинов или каких угодно животных.
В человеческом языке противоборство синонимии и антонимии (в расширенном смысле этих слов) приводит к универсальному явлению оппозиции: слова в предложениях, как и фонемы в словах, сочетаются посредством противопоставления. Каждое слово в языке по определенным нормам ставится в связь с другими (синтагматика) и по определенным нормам каждое меняет форму по роду, времени, падежу и т.п. (парадигматика). Как из трех-четырех десятков фонем (букв), ничего не означающих сами по себе, можно построить до миллиона слов, так благодаря этим правилам сочетания слов из них можно образовать число предложений, превосходящее число атомов в видимой части Вселенной, практически безгранично раздвигающийся ряд предложений, соответственно несущих и безгранично увеличивающуюся информацию и мысль.

Составной характер этого термина "питекантроп" ("обезьяночеловек", "человекообезьяна", "антропопитек", "гомосимиа") как будто делает акцент на несамостоятельности, как бы гнбридности этой "промежуточной", "переходной" формы (Ubergangsform). Это создает образ существа просто склеенного из двух половинок – сочетавшего качества двух существ. Но суть идеи с самого начала была другая, и, может быть, слово "троглодит" лучше отвечало бы праву самостоятельного вида на самостоятельное имя. Для этого в систематике надо было возвести его в ранг рода или в ранг семейства, стоящего между обезьянами и людьми, а не сливающего их и представляющего как бы переходный мостик. Геккель и Фохт не имели еще достаточно материала, чтобы сделать этот следующий шаг: превратить понятие-микст в качественно независимое понятие. Но термин "обезьяночеловек" все же таит в себе два возможных противоположных смысла: обезьяна и человек одновременно или же ни обезьяна, ни человек.
И Геккель, и Фохт в сущности сделали решающий шаг в пользу второго. Этим шагом является признание отсутствия речи (Геккель), отсутствия тем самым человеческого разума (Фохт). При глубоком морфологическом отличии двуногого питекантропа от обезьян, характеризуемых со времен Линнея прежде всего четверорукостью, такое отсечение и от человека, как отказ ему даже в "лепете" и даже в признаках человеческого разума, означал на деле, конечно же, признание питекантропа самостоятельной классификационной единицей – ни обезьяной, ни человеком.
Вероятно, Геккель и Фохт не замечали в этом отличии человека – в речи и разуме – перелома всей предшествовавшей эволюции. Ведь оба они доводили свой материализм до растворения психики в физиологии (тогда как благодаря речи психика человека есть поистине антипод физиологии животных). По со стороны-то можно было видеть, что такой питекантроп хоть и связывает, однако и разительно противопоставляет неговорящего животного и говорящего человека. Иными словами, подчеркивает загадку человека, возвращая эволюционную теорию к Декартовой проблеме -несводимости человека к естественной истории.
Это не могло ускользнуть от Дарвина. Прежде всего потому, что второй создатель теории естественного отбора, А. Уоллес, отказался распространить ее на происхождение человека. Как бы прямо в ответ на известные нам научные события 1863 г. Уоллес в 1864 г. выступил со статьей о происхождении рас в "Антропологическом обозрении", а затем в 1870 г. более подробно в сочинении "О теории естественного отбора", доказывая, что естественный отбор не мог создать особенностей человеческого мозга, способности к речи, большей части остальных психических способностей человека, а вместе с ними и ряда его физических отличий. И доказывал это Уоллес не более и не менее как практической бесполезностью или даже практической вредностью всех специфически человеческих качеств в начале истории, у дикаря, тогда как естественный отбор производит лишь полезные для организма качества. И дальше с ростом цивилизации не наблюдается увеличения объема мозга. Дикарь не потому обладает нравственным чувством или идеей пространства и времени, что естественный отбор постепенно закрепил это полезное отличие от обезьяны. Нет, налицо "интеллектуальная пропасть" между человеком и обезьяной при всем их телесном родстве. И Уоллес атакует Гексли с картезианской позиции: "Я не могу найти в произведениях профессору Гексли того ключа, который открыл бы мне, какими ступенями он переходит от тех жизненных явлений, которые в конце концов оказываются только результатом движения частиц вещества, к тем, которые мы называем мыслью, перцепцией, сознанием".
Не зная, как объяснить этот переход, Уоллес должен был допустить направлявшее заранее человека к высшей цели "некое интеллигентное высшее существо". А отсюда неумолимо потребовалось распространить действие этого существа и на весь мир. Иначе говоря, Уоллес полностью пришел к Декарту.
Но его ссылка на первоначальную бесполезность и вредность для организма человеческих благоприобретений может быть сопоставлена с тем, что в наше время обнаружили в онтогенезе человека последовательные материалисты-психологи во Франции А. Валлон и другие: на пути развития от чисто животных действий к человеческой мысли вторжение этой последней вместе с речью не только не дает ребенку сразу ничего полезного, но является сначала фактором, лишь разрушающим прежнюю систему приспособлений к среде, в этом смысле вредным.

Существует ли действительно этот глубокий перелом между отсутствием и наличием речи в филогении человека, как он наблюдается у ребенка между отсутствием слов и "первым словом" (с последующим быстрым расширением речевых средств)? Пусть нам сначала поможет чисто внешнее сопоставление с прямохождением: мыслимо ли промежуточное состояние между передвижением на четырех конечностях и выпрямленным положением на двух конечностях? Нет, "полувыпрямленного" положения вообще не может быть, так как центр тяжести заставит животное упасть снова на четвереньки, если он не перемещен к положению выпрямленному – двуногому. Иными словами, по механической природе вещей здесь действует принцип "или – или". Следовательно, переходное состояние к ортоградности в эволюции высших приматов состояло не в "полувыпрямленности", а в том, что древесные или наземные антропоиды иногда принимали выпрямленное положение (брахиация и круриация на деревьях, перенос предметов в передних конечностях на земле и пр.), а прямоходящие приматы иногда принимали еще положение четвероногое. Вот сходно обстоит дело с речью: как увидим, она настолько противоположна первой сигнальной системе животных, что не может быть живого существа с "полуречью". Тут тоже действует принцип "или – или". Другой вопрос: сколь были обширны начальные завоевания речи у первой сигнальной системы, сколь долго продолжалось ее наступление.
В прошлом, в частности в XIX в., все предлагавшиеся ответы на вопрос о происхождении человеческой речи основывались на одной из двух моделей: перерыва постепенности или непрерывности. На первую модель (дисконтинуитет) опирался преимущественно религиозно-идеалистический, креационистский взгляд на человека: человек сотворен вместе с речью, дар слова отличает его от бессловесных животных как признак его подобия богу, как свидетельство вложенной в него разумной души. Между бессловесными тварями и говорящим человеком -пропасть. На вторую модель (континуитет) опирался естественнонаучный эволюционизм: всемогущее выражение "постепенно" служило заменой разгадки происхождения речи. Она якобы шаг за шагом развилась из звуков и знаков, какими обмениваются животные.
В этом втором взгляде оказался великий соблазн для агенетической науки XX в. Вторая модель предстала теперь в крайнем варианте: отодвинута как несущественная шкала степени развития знаковой коммуникации у животных и человека, привлечена третья группа носителей знаковой коммуникации – внеречевые человеческие условные знаки и сигналы (в пределе – все человеческие "условности:"), а там и четвертая группа – сигналы, какие дает машина человеку или другой машине. Получилось гигантское обобщение, иногда именуемое семиотикой в широком смысле. Но оно потерпело полный крах, так как оказалось пустым. В сущности это обобщение разоблачило скрытую ошибку, можно сказать, порок естественнонаучного эволюционизма в вопросах языка и речи: под оболочкой ультрасовременной терминологии не удалось удержать то, что так долго таилось под видимостью биологии: антропоморфные иллюзии о психике животных. Именно изучение человеческих знаковых систем и их дериватов (в том числе и "языка машин") вскрыло, что никакой знаковой системы у животных на самом деле нет.
Вот эти неудачи семиотнко-кибернетических неумеренных обобщений неожиданно подстегнули научные искания в направлении первой из названных моделей – дисконтинуитета: а что, если она не обязательно связана с представлением о чуде творения, что, если этому перевороту удастся найти естественнонаучное объяснение?
Большая заслуга антрополога В. В. Бунака, а некоторое время спустя специалиста по психологии речи Н. И. Жинкина (ряд устных докладов) состояла в обосновании тезиса, что между сигнализационной деятельностью всех известных нам высших животных до антропоидов включительно и всякой известной нам речевой деятельностью человека лежит эволюционный интервал – hiatus. Однако предполагаемое этими авторами восполнение интервала лишь возвращает к старому количественному эволюционизму.

[[хохол]]

Не соглашусь. Во время клинической смерти отключаются дыхание и работа сердца, в отличие от обморока, сна и наркоза. Поэтому клиническая смерть - это умирание, но еще неполное.

Скорее это полное вырубание

[[хохол]]

вскрыло, что никакой знаковой системы у животных на самом деле нет. [/B]

Как то странно. Знаковые системы общения есть даже у насекомых. А у животных нет? Очень интересное открытие

[Vedma]

Вы путаете теплое с мягким. Я не смерть осознаю, а свою смертость. Это несколько разное.

Вы не можете осознать смертность, еще раз, осознать это прочувствовать, так как смерть Вы не чувствовали, то опыта этого у Вас нет. Вы можете мозгами ЗНАТЬ (осознавать и знать разные вещи) и соглашаться опять-таки мозгами со своей смертностью, но не осознавать. Осознание сопровождается переживаниями.

[Vedma]

Не соглашусь. Во время клинической смерти отключаются дыхание и работа сердца, в отличие от обморока, сна и наркоза. Поэтому клиническая смерть - это умирание, но еще неполное.

Для психики одно и тоже, пока мозг работает , ему все равно бьется ли сердце или нет.

[Синичка]

Скорее это полное вырубание

это уже что-то из ботаники

[Синичка]

Вы не можете осознать смертность, еще раз, осознать это прочувствовать, так как смерть Вы не чувствовали, то опыта этого у Вас нет. Вы можете мозгами ЗНАТЬ (осознавать и знать разные вещи) и соглашаться опять-таки мозгами со своей смертностью, но не осознавать. Осознание сопровождается переживаниями.

Я как-то видела мужика после клинической смерти, взгляд был офигевший- наверное переживал, неудобно было спрашивать. Единственное что узнала - что-то видел.

[Йожик]

При чем тут польза отдельному организму? Речь не идет об эволюции видов.
Речь идет о эволюции социума. А для социума польза от возникновения речи - более чем существенная.



Стая волков это в общем то такой себе примитивный социум. Стая первобытных людей - тем более.

Социум - абстрактное понятие. Его нет в природе. Он не существует, так как к примеру существует камень. Нет ничего на шо можно тыкнуть пальцем и сказать шо это социум.

А стая волков.... Вот вам отрывок от Леонтьева:

Мы можем наблюдать деятельность нескольких, иногда даже многих животных вместе, но мы никогда не наблюдаем у них деятельно¬сти совместной, совместной в том значении этого слова, в каком мы употребляем его, говоря о деятельности людей. Например, специальные наблюдения над муравьями, перетаскивающими вместе относительно крупный предмет — какую-нибудь веточку или большое насекомое, показывают, что общий конечный путь, который проделыва¬ет их ноша, является не результатом совместных организованных действий этих жи¬вотных, но представляет собой результат механического сложения усилий отдельных муравьев, из которых каждый действует так, как если бы он нес данный предмет са¬мостоятельно. Столь же ясно это видно и у наиболее высокоорганизованных живот¬ных, а именно у человекообразных обезьян. Если сразу перед несколькими обезьяна¬ми поставить задачу, требующую положить ящик на ящик, для того чтобы влезть на них и этим способом достать высоко подвешенный банан, то... каждое из этих живот¬ных действует, не считаясь с другими. Поэтому при таком "совместном" действии не¬редко возникает борьба за ящики, столкновения и драки между животными, так что в результате "постройка" так и остается не возведенной, несмотря на то что каждая обе¬зьяна в отдельности умеет, хотя и не очень ловко, нагромождать один ящик на другой и взбираться по ним вверх.

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики.

и как не эволюционируй этот "социум", но без речи никак не может стая превратится в социум.
Социум не бывает примитвный и "социум-тем-более".

Социум возникает только там, где один организм начинает повелевать другим организмом.
Даже когда три грузчика кантуют груз, и не видно явного командира, они друг другом повелевают: "Придержи, отпусти, теперь ты толкай"....

Это большое отличие от стаи волков.

Но!!!! Организму не выгодно что бы ним кто-то повелевал. И не выгодно выполнять чью-то команду. Выгоду организм может только осознать когда у него развита речь. Но, пока нет речи: нет сознания.

Т.е. первые десять слов из Библии: Вначале было Слово....

Переворот, совершенный Выготским, можно описать так. До него только низшие психические функции человека -ассоциации, ощущения, механизмы эмоций, непроизвольное запоминание и т.п. – подвергались попыткам научного, т.е. экспериментального и отчасти нейрофизиологического объяснения. А высшие процессы – сознательные, волевые, включая, например, активное внимание, произвольное запоминание, понятийное мышление, произвольную деятельность – как бы не существовали для научного детерминизма и составляли предмет некоей второй психологии, описательной, "духовной". Выготский начал вторжение в эту запретную для подлинной науки зону высших психических процессов. Свое направление он склонен был назвать "инструментальной" психологией, так как в центр поставил изучение специфически человеческого свойства использования знаков (и орудий), но его можно было бы назвать и "социальной психологией" в самом широком смысле или "историко-культурной психологией", ибо Выготский исходил из невозможности объяснить высшие психические действия в рамках функционирования индивидуального мозга, напротив, как бы взломал его рубежи, вынес проблему в сферу межиндивидуальную или, точнее, в то из нее, что внедряется в самого индивида, проникает "извне – внутрь". А это и есть прежде всего речь, речевые знаки.
Структура поведения ребенка определяется моделью, где действие разделено между двумя людьми: мать говорит ему: "На мячик", "Дай мячик", – он тянется к мячу; в более позднем возрасте он сам говорит "мячик", называет, фиксирует словами предметы, к которым тянется и с которыми манипулирует: он вобрал в себя оба полюса, ранее разделенные между двумя действующими лицами. Так "интерпсихическое действие превращается в его интрапсихическую структуру" ; слова, указания, запрещения, которые он раньше слышал от других, становятся его внутренними средствами организации психической деятельности.
Выше сказано, что Выготский имел предшественников. Так, он сам указывал на французского психолога П. Жанэ. Основная идея Жанэ как раз заключалась в том, что специфические человеческие психические функции возникли в результате перенесения индивидом на самого себя тех форм социального поведения, которые первоначально выработались в его отношениях с другими людьми; так, размышление есть спор, внутренняя дискуссия с самим собой. "Слово, по Жанэ, первоначально было командой для других... потому-то оно и является основным средством овладения предметом... Жанэ говорит, что за властью слова над психическими функциями стоит реальная власть начальника и подчиненного; отношение психических функций генетически должно быть отнесено к реальным отношениям между людьми. Регулирование посредством слова чужого поведения постепенно приводит к выработке вербализованного поведения самой личности".
В свою очередь, по Выготскому, ребенок сначала регулирует свое поведение внешней речью, сигнализирующей нужный порядок действий и формулирующий его программу. На следующем этапе эта развернутая речь сокращается, принимает характер внутренней речи, свернутой по своему строению, предикативной по форме. И эта внутренняя речь оказывается достаточной, чтобы сформулировать намерение, наметить схему дальнейших действий и развернуться в программу сложной деятельности.
Далее наступает стадия перехода от внутренней речи к иитериоризованной. Последняя уже в наименьшей мере вербальна или вербализована: слова превратились в мотивы, в нормы поведения, в воспроизведение прежней схемы поступков, знаки – в значения.
H o ключ к высшим психическим функциям, к их подлинно научному причинному объяснению, к раскрытию их механизма Выготский справедливо усмотрел в речи, в языке, во второй сигнальной системе, отличающей человека. Под ее влиянием коренным образом меняется восприятие, формируются новые виды памяти, создаются новые формы мышления (если употреблять слово мышление в широком смысле). Речь – сначала внешняя, а затем и внутренняя – становится у человека важнейшей основой регуляции поведения. Вот почему после трудов Выготского исследования роли речи в формировании психических процессов стали одной из основных линий советской психологической науки. "Нужно было много лет, – начиная с исследований самого Л. С. Выготского, опытов А. Н. Леонтьева по развитию сложных форм памяти, исследований А. Р. Лурия и А. В. Запорожца по формированию произвольных движений и речевой регуляции действий и кончая теоретически прозрачными работами П. Я. Гальперина и Д. Б. Эльконина, – чтобы учение о формировании высших психических функций и формах управления ими, составляющие сердцевину советской психологии, приняло свои достаточно очерченные формы".
Ни в коем случае нельзя упрощать, схематизировать конечную обусловленность высших психических функций человека существованием речи. Мышление, сознание, воля, личность – это не другие наименования речевой функции, но это ее сложные производные. Без речи нет и не могло бы быть мышления, сознания, воли, личности. Выготский и его последователи употребляют выражения "речевое мышление", "речь – мышление". Долгое время в языкознании и логике являлось предметом спора: предшествует ли мысль языку или они всегда составляли и составляют единство, т.е. не существуют друг без друга. Тут имелось в виду преимущественно сходство и различие предложения и суждения, законов грамматики и законов логики, слов и понятий. Здесь обнаружена сложная взаимозависимость и кое в чем противоположность, однако в результате дискуссий все более общепризнано и очевидно, что мышление без языка и до языка невозможно. В психологическом же плане научное решение оказалось неожиданным для обыденных самонаблюдений и ходячих мнений, как и для упомянутых ученых споров: возможна и существовала речь, вернее, предречь до мышления – "пресемантическая" (досмысловая) стадия формирования речевой деятельности. Формула "речь – орудие мысли" годится лишь для микропроцессов, когда мы подыскиваем слова для выражения своей мысли. Но возможность мыслить восходит в сферу отношений индивида не только с объектами, но с другими индивидами; акт мысли есть акт или возражения или согласия, как и речь есть акт или побуждения или возражения.
Первостепенное научное значение имеют экспериментальные исследования с помощью тонкой электрической аппаратуры процессов "внутренней речи": при решении задач в уме, припоминании стихов, при мысленной реакции на заданный вопрос, на слово. Глубочайшая генетическая связь мышления с речевой деятельностью выявляется и такими экспериментально установленными фактами, как соучастие в актах мышления дыхательной активности (компонента речевой деятельности), как затрудненность или невозможность акта мышления при зажатом (ущемленном) языке.
На симпозиуме по проблеме сознания, происходившем в Москве в 1967 г., часть участников (А. С. Дмитриев, И. Б. Михайлова) доказывала, что основой человеческого сознания, его субстратом, его первой специфической особенностью является вторая сигнальная система, речь, язык. В заключительном слове А. Н. Леонтьев выразил аналогичную мысль: "Сознанное есть всегда также словесно означенное, а сам язык выступает как необходимое условие, как субстрат сознания". Но это означает, что вообще психика человека базируется на его речевой функции. Сознательные (произвольные) действия, избирательное запоминание, произвольное внимание, выбор, воля – психические явления, все более поддающиеся научному анализу, если речевое общение людей берется как его исходный пункт.
Взять к примеру человеческую память – феномен избирательного запоминания, забывания и воспоминания. Правда, сейчас в научной литературе о памяти накопилось огромное недоразумение. Выдающиеся исследования П. II. Блонского и других блестяще доказали, что явление памяти присуще только и исключительно человеку, так как связано с самыми высшими психическими функциями, в том числе коренным образом с речью. А в то же время встречное движение научной мысли, с одной стороны, доказывает, что явление памяти базируется на нейронном уровне, в частности связано со специальными – звездчатыми – нейронами в мозге высших животных, а то сдвигает его и на молекулярный уровень, т.е. распространяет на все живое, с другой стороны, распространяет в технике на всю сферу конструирования управляющих и счетно-решающих машин, употребляя выражения "запоминание", "запоминающее устройство". Здесь налицо не только справедливо отмеченное А. Н. Леонтьевым смешение разных уровней. Ничто не принуждает применять термин "память" к внечеловеческим уровням, т.е. за пределы его прямого смысла. Можно было бы легко подыскать для других уровней – нейронного, биомолекулярного, технико-кибернетического – другие термины. Но это словоупотребление выражает вполне сознательный и настойчивый антропоморфизм современной агенетической мысли. В этом нашли выражение временные затруднения прогресса познания человека и порожденная ими склонность к капитуляции – к возвещению, что никакой человеческой загадки на поверку вовсе и не оказалось, так как де все одинаково на всех уровнях. На деле же, несомненно, человеческое забывание (торможение) и воспоминание лишь опираются на следовые явления в нейрофизиологическом смысле, но представляют собой совсем другой механизм: ни клетки, ни молекулы не могут помнить, забыть и снова вспомнить. Тем более кибернетическое "запоминающее устройство" не имеет ни малейшего отношения к памяти. Если же отбросить все эти аналогии, явление памяти предстает перед нами таким, каким описали его П. П. Блонский и другие психологи: не только так называемая вербальная память связана с речью, но всякая активная память, являющаяся продуктом активного внимания и самоприказа, в конечном же счете и пассивная память, поскольку она связана с сознанием, является плодом той речевой среды, которая детерминирует все вообще психические функции мозга.
Пока мы говорим о так называемых высших функциях. Все они, в том числе мышление, являются производными от речевой функции. Не речь – орудие мышления (эта иллюзия долго мешала понять фундаментальное значение речи), но мышление – плод речи. Все высшие психические функции человека не гетерогенны, но гомогенны: они все – ветви и плоды одного дерева, ствол и корень которого – речь. Только это представление и открывает перспективу для развития монистической теории человеческой психики.

В свою очередь, по Выготскому, ребенок сначала регулирует свое поведение внешней речью, = должен быть некто кто научил разговаривать пращуров человека.

Может это и не Бог-Иегова. Может это не Аллах.
Но речь не возникла сама по себе.

[411100]

Интересно, будет Йожик цитировать седьмую главу книги Поршнева? Где как раз о том, кто учил первого ребенка говорить