О той части интеллигенции, для которой кадетский лидер был кумиром, язвительные слова сказал известный русский мыслитель Георгий Федотов**. «Привыкнув дышать разреженным воздухом идей, она с ужасом и отвращением взирала на мир действительности. Он казался ей то пошлым, то жутким: устав смеяться над ним и обличать его, она хотела разрушить его — с корнем, без пощады, с той прямолинейностью, которая почиталась долгом совести в царстве отвлеченной мысли. Отсюда пресловутый максимализм ее программ, радикализм тактики. Всякая «постепеновщина» отметалась как недостойный моральный компромисс». Заканчивал Федотов безжалостно: «Так называемая политическая деятельность интеллигенции зачастую была по существу сектантской борьбой с царством зверя-государства — борьбой, где мученичество само по себе было завидной целью… Никакие уступки власти уже не могли насытить апокалипсической жажды».
В этом приговоре не только революционеры — Нечаев, Ленин, Спиридонова и другие. В нем и Милюков, внешне гораздо более респектабельный, но столь же страстный и одержимый в попытке воплощения в русской жизни собственного идеала. Печально знаменитая речь Милюкова в Думе 1 ноября 1916 года, когда лидер парламентской оппозиции публично обвинил императрицу в государственной измене, а власть — в пособничестве врагу, политически оказалась убийственной: именно благодаря ей общество сделало первый шаг к революционной катастрофе 1917 года.
О политической одержимости Милюкова свидетельствуют и малоизвестные слова, произнесенные им на завтраке у британского посла Джорджа Бьюкенена незадолго до Февральской революции. Бьюкенен поинтересовался, почему парламентская оппозиция так агрессивна по отношению к правительству, тем более в разгар тяжелой войны. Россия, с точки зрения дипломата, за десять лет приобрела законодательную Думу, свободу политических партий и печати, а в этой связи не стоило ли оппозиции умерить критику и подождать реализации своих пожеланий еще «какие-нибудь десять лет». Милюков с пафосом воскликнул: «Сэр, русские либералы не могут ждать десять лет!» Бьюкенен в ответ усмехнулся: «Моя страна ждала сотни лет»***.
Bookmarks