Свежина из кабанчика
-Ой, ой!... Орлы воду пьют.
- Орлы воду пьют.
- Вот так вот, Сталька. Хорошая песня? Понравилась она тебе? - тихо спросил дядя Володя.
- Хорошая. Понравилась. А про что она?
- Ты ещё не понимаешь, ты ещё маленький. - в свете полумесяца, был виден только профиль дяди Володи, и я, глядя на него снизу вверх, просто догадывался, что по его тонким губам сейчас расплывётся улыбка. Улыбка остановится в уголках и дядя Володя будет долго её хранить, перекатывая по ней нежное слово "маленький".
И правда, что мне - маленькому, пятилетнему - было понять в той песне, которую дядя Володя пел тихим, чтобы кто не услышал, голосом, пел роняя слёзы, сидя на лавке в палисаднике под окнами своего дома?
...
- Власовец!* - пьяная баба хлестнула этим обидным словом дядю Володю выходя из-за стола. Разгоревшийся к концу ужина спор стих в ту же минуту, после эдакого хамства ещё с минуту сотрапезники были не в силах сказать что бы то ни было и баба, чувствуя себя победительницей, ушла, продолжая скандалить с кем-то ещё и на тротуаре. Её ругань долго растворялась в засыпающих кварталах рабочего посёлка, отшатывалась от цветущих вишен и гулко отзывалась от панелей четырёхэтажек по ту сторону обезлюдевшей в поздний час улицы.
В разных углах стола начали шептаться: на немецком языке тихо и склонившись друг к другу делились чем-то тайным женщины; зло и гортанно, пересыпая свою речь матом на всех известных им языках, всё повышая голоса ругались двое монтажников-туркмен, которых пытались успокоить мой отец и его старший брат. Только сосед Хищенко махнул рукой и налил себе ещё рюмку, выискивая подходящий для закуски кусок, на уже давно остывшем блюде со свежиной, приготовленной из зарезанного утром кабанчика. Дядя Володя считал обязательным накрыть стол всякий раз, когда он резал очередного "борьку".
В тесных сарайчиках, отведённых властью для каждой квартиры их двухэтажного дома, кто-то хранил велосипеды да мопеды, на которых каждый день отправлялись на работу, кто-то размещал плотницкий да столярный инструмент для рукоделия по выходным, а у Курбацкого дяди Володи из сарайчика тепло пахло всякой живностью. Там, в тёмной глубине сарая страшно хрюкали, толкались и визжали свиньи, ближе к выходу, внизу, стояло несколько клеток с пугливыми кроликами, а наверху, справа от двери, была устроена голубятня. Где-то в том же сарае помещались ещё и куры, но эти глупые птицы меня совсем не увлекали. Разве что только в те дни, когда дядя Володя покупал инкубаторских цыплят - на тех ещё было интересно посмотреть, как жёлтые, едва держащиеся на розовеньких лапках комочки, забавно пищат, сидя в картонной коробке под настольной лампой да клюют мелко порезанные крутые яйца, зелёный лук и распаренное просо. Потом курчата подрастали и их отправляли в сарай, к взрослым курам, которые их на первых порах нещадно обижали, видимо для того, чтобы они поскорее стали такими же - самыми обычными, глупыми и злыми на весь белый свет петухами и несушками.
Кролики и куры предназначались почти исключительно для внутрисемейного употребления: у дяди Володи было трое детей. А вот свиньи - "борьки" да "хавроньи" шли и на продажу.
- Три пятьдесят, три пятьдесят... - отвечал дядя Володя расправляя клеёнку на столе, выставленном на тротуаре, проходящем по двору, образованному рядами двухэтажных домов, построенных в самом начале нашего посёлка с обрусевше-узбекским названием Киргили.
- Три пятьдесят, - приветливо кивал он женщинам, расставляя гирьки от весов. Женщины качали головой "как дорого", но на всякий случай останавливались, дожидались, когда образуется хоть небольшая очередь и становились в её конец.
- Три пятьдесят! - убедившись, что всё готово, повторял он в последний раз и по его губам расплывалась улыбка, возвещавшая начало торговли.
Скромно одетые женщины хлопотали у импровизированного прилавка, выбирая себе кусочки повкуснее и одалживая друг другу авоськи.
- Который Вам? Этот? Хороший! - одобрял выбор очередной покупательницы дядя Володя, укладывал кусок мяса на весы, распрямлялся, внимательно глядел на стрелку весов и шевелил губами, подсчитывая в уме. - Четыре двадцать! Двадцать копеек в другой раз занесёте...
...
- Дядя Володя, а это почему у тебя? - спрашивал я у прилёгшего отдохнуть на веранде дяди Володи про шрам через всю грудь.
Ему было трудно переносить полуденный ферганский зной и после обеда он ложился на диванчик почитать газету. Пара мух, жужжащих под деревянным потолком да я, которому было скучно от того что Валерка - младший сын дяди Володи - уселся тут же, на веранде, читать толстую книжку про Тома Сойера, а со мной играть не хотел.
- Это? Это операцию мне делали, - проводя по шраму рукой отвечал дядя Володя. - А это я на стройке упал, тут тоже зашивали.
Кажется, живого места не было на дяде Володе и было удивительно, как это только человек живёт, ходит и работает перенеся такие то болезни и раны. Но полежав недолго дядя Володя вставал и шёл на кухню. Картофельные очистки сыпались из под острого самодельного ножа в подставленное ведро, дядя Володя спрашивал меня, не передавала ли мать или моя бабушка сухого хлеба на корм поросятам и газовая плита вспыхивала всеми четырьмя конфорками.
В огромном ведре булькало варево для поросят, рядом варилась картошка на пюре, жарились вкусно пахнущие котлеты и попыхивала парком кастрюля с компотом, чтобы было что пить завтра, когда снова будет жара.
Перекусив, накормив всех детей и щёлкнув мне по просвечивающим сквозь кожу р**рам шалбан дядя Володя поругивал меня:
- На доел? А вот худой! Видишь, как больно тебе, если дать шалбан по р**рам? А будешь есть - не будешь худым!
Перемыв посуду и вытерев и без того блестящий крашеный пол, дядя Володя спрашивал меня:
- Пойдёшь со мной в детский садик?
...
Вообще-то у дяди Володи была инвалидность и он мог бы не работать вовсе, а просто сидеть, сложа руки, получая мизерную пенсию от государства. Но его жена - тётя Элла, немка по национальности, - работала бригадиром маляров. Работала она тяжело, по многу, приходила домой поздно и совсем без сил, да ещё и по выходным прихватывала халтуры. Старшая дочь - Ирина - заканчивала школу и готовилась к поступлению в институт и тоже была очень занята. Поэтому домоводством приходилось заниматься дяде Володе. Раньше ребята - Вовка и Валерка - помогали дяде Володе носить помои из детского сада, которые ему отдавали для прокорма свиней, понимая, насколько небольшую зарплату он получал за то, что работал там ночным сторожем. А теперь ребята выросли, заженихались и отец сам шёл на работу на пару часов раньше, чтобы привезти домой бидон с помоями, да успеть вернуться на работу к началу дежурства.
Семидесятилитровый алюминиевый бидон привязывался к деревянной тачке на подшипниках. На таких грохочущих и скачущих тачках катались пацаны по склонам киргилинских улиц, а дядя Володя привязывал к ней верёвку и тянул на ней бидон, часто останавливаясь, чтобы перевести дух и, виновато улыбаясь, оглянуться на прохожих: простите, что я тут расплескал немножко.
...
- А утром придёшь вишню собирать? - спрашивал наклонившись ко мне дядя Володя уже в сумерках. - Ну, беги домой, пока совсем не стемнело, а я пойду в детский садик. Вчера всю ночь хулиганы хулиганили, такое безобразие там творили.
И я бежал через два квартала панельных четырёхэтажек почти на другой конец нашего посёлка, домой, бежал так, чтобы земля поскорее вращалась под моими ногами и чтобы поскорее настало утро, когда дядя Володя вернётся с дежурства и мы станем собирать с ним вишню.
...
- Дядя Володя, а это что у тебя растёт? - спрашивал я у дяди Володи, приставляющего стремянку к очередному дереву.
- Это картошка. А вот там помидоры и огурчики. Поищи под листьями, вон там, я отсюда вижу, огурчик первый уже поспел! Сорви, съешь!
- А это что? - спрашивал я хрустя горячим от грядки огурцом и рассматривая коллекцию садовых и огородных растений, которые дядя Володя умудрялся уместить на полутора сотках своего палисадника.
- Это хмель! Вот пиво пьёшь...
- Я не пью пива! - застеснялся я.
- Вот без хмеля хорошего пива не сделаешь!
Никакого пива дядя Володя, конечно, не варил и не пил, он и пил-то только по маленькой рюмочке, да и то под уговоры, что коньяк благотворно влияет на сердце. Нельзя ему было после инфаркта пить, но он и раньше, до инфаркта, кажется, никогда не был охотником до выпивки. А вот компании дядя Володя очень любил. Любил приглашать сам, а если его приглашали, например, на свадьбу, то дядя Володя шёл туда ещё и накануне, прихватив с собой острый нож - резать лапшу.
Сначала дядя Володя долго и старательно месил тесто на лапшу, потом его раскатывал, сворачивал круги в рулеты и раздавал их женщинам, последний рулет он оставлял себе и показав на своём ногте остроту лезвия ножа, начинал резать. Лапша у него получалась тоньше всех, не смотря на то, что все остальные резчики лапши были женщины-немки, чьи мужья уже разминались перед свадьбой водочкой и картишками во дворе.
Когда лапша была готова все перемещались из зала, где оставалась подсыхать нарезанная лапша, на кухню - щипать кур и индюков. И тут дяде Володе тоже не было равных!
А на другой день, во время свадьбы, дядя Володя, сказав положенный ему тост, вставал, кланялся на три стороны и, улыбнувшись, выпивал единственную за вечер рюмку - за здоровье.
Все любили дядю Володю за хороший характер, трудолюбие и честность. За что только ему та баба бросила в лицо "власовец"?
Я слышал, что это как-то связано с войной, но в те годы не знал ничего ни про генерала Власова, ни про то, что солдат, попавших в плен к врагу, судили и сажали в тюрьмы, в лагеря, да ссылали потом ещё и в ссылку. Видимо так и попал дядя Володя в Фергану - через ссылку - здесь и женился на своей супруге-немке, попавшей в Фергану тоже не по своей воле.
Увидев, что дядя Володя сидит на маленькой скамеечке в палисаднике под окнами своего дома и плачет, слыша доносящиеся из дома разговоры о только что отпущенном в его адрес оскорблении, я спросил его:
- Дядя Володя, а ты на войне был?
- Был, Сталька... Знаешь, как хочется жить в восемнадцать лет? А они нам трёхлинейки раздали. По одной на троих. Знаешь, что такое трёхлинейка 1902 года выпуска? И по два патрона на каждую трёхлинейку - сказали не стрелять, беречь патроны. А остальным сказали строгать себе ружья из палок. И бежать с этими палками на фашиста, кричать "ура" и бежать. А фашист нас как курчат собрал, да и повёл посмеиваясь...
- Дядя Володя, там же у нас танки были Т-34, самолёты, пушки, я видел в кино "Освобождение", почему вы из них не стреляли?
- Сталька, ты про это не рассказывай никому, что я тебе тут сейчас сказал, не рассказывай. Давай я тебе лучше песню спою.
И дядя Володя пел долгую, протяжную песню, о далёкой степи, пел он её на каком-то едва понятном мне языке, то ли украинском, то ли так, как на Дону поют, и из всей песни мне было понятно, что кто-то что-то потерял навсегда, а в степи орлы воду пьют.
- Орлыыы водууу пьюють. - закончил песню дядя Володя и спросил - понравилась тебе песня, Сталька?
Это я теперь понимаю, что там было в той песне: какая боль, какая обида, какая вселенская несправедливость и нельзя, ни в коем случае нельзя было её высказывать, можно было только спеть в песне об утраченной навсегда родине, там где степи, где орлы...
...
Дядя Володя прилёг после обеда на веранде почитать газету и умер. Мы видели с его сыном Валеркой, как это случилось. Был воскресный день, все были дома, только Вовка был в армии. Он был хорошим спортсменом, поэтому его оставили служить недалеко от дома - в Оше. Мы ждали три дня, когда его отпустят, стояла жара и ожидание становилось непереносимой мукой как для родных, так и для покойного.
Вовка приехал на третий день, едва он сошёл с такси, как бухнул барабан, взвилась высоко в выцветшее от жары небо труба и процессия медленным шагом двинулась на кладбище.
Я не шёл за гробом, где плакали родственники и друзья, потому что по глупости стеснялся смерти, которая в первый раз подошла ко мне так близко. Я шёл рядом с гробом, который несли мужики на длинных рушниках. Гроб плыл над улицей, его несли выше моей головы и я не мог больше видеть лица дяди Володи. Но в карманах моих шортов ещё оставались семечки, которые мы с дядей Володей достали из созревшего в его саду подсолнуха и пожарили тем утром, за час или два до его смерти. Я не мог остановиться, настолько вкусными они были. Я шёл рядом с гробом и грыз семечки. Прости меня, дядя Володя.
------------
*Примечание, необходимое в виду документальности моего рассказа: на самом деле д.Володя не был власовцем. В плену был и понёс за это несправедливое, на мой взгляд, наказание. Но власовцем не был. А если бы и был, кому судить? Чтобы судить, надо бы однажды оказаться в той солдатской шинели с палкой вместо ружья да перед врагом.
http://stalic.livejournal.com/238932.html - вот тот же самый рассказ, так сказать, оригинал текста пятилетней давности. Прочитайте комментарии той поры и сравните с сегодняшними комментариями, чтобы понять, как изменилось общество.
Відповісти з цитуванням
.... А я считал и буду ... Рабочий день, правда, но вечерком обязательно подниму чарку за ВСЕХ, кто был к этому причастен ... дедушку и его ровесников ....
Допис від vch
Bookmarks