Выборъ сюжета для поэмы обусловливался, однако, не только личными отношеніями автора и его постояннымъ отрицательнымъ взглядомъ на "законныя узы", которыхъ любовь не хочетъ знать. Любовная исторія занимаетъ въ этомъ произведеніи лишь очень скромное мѣсто: она служитъ только предисловіемъ, поводомъ къ тому, что составляетъ самую суть поэмы,-- къ изображенію человѣческаго страданія. По справедливому замѣчанію Брандеса, участіе къ страданію мало-по-малу поглощаетъ въ патетической поэзіи Байрона интересъ ко всему прочему. Послѣ разрыва поэта съ своей родиной это чувство сдѣлалось еще болѣе рѣзкимъ и искреннимъ, чѣмъ когда-либо прежде; въ этой формѣ сознаніе житейской дѣйствительности прорывается сквозь романтизмъ и, можно сказать, уничтожаетъ его. Въ "Шильонскомъ узникѣ" изображены страданія благороднаго Боннивара, который въ теченіе шести лѣтъ былъ прикованъ къ столбу въ подземельѣ такою короткою цѣпью, что не могъ лечь, и видѣлъ, какъ умирали прикованные къ сосѣднимъ столбамъ его братья, не будучи въ состояніи протянуть имъ руку помощи. Теперь въ томъ же духѣ написанъ былъ и "Мазепа": юноша привязанъ къ спинѣ дикой лошади, которая бѣшено мчится по лѣсамъ и степямъ, между тѣмъ какъ самъ онъ, невольный всадникъ, переживаетъ всякаго рода физическія и нравственныя мученія. И въ другихъ произведеніяхъ Байрона, напр., въ "Жалобѣ Тасса" и въ "Прометеѣ" мы находимъ тотъ же излюбленный поэтомъ мотивъ,-- несчастіе и страданіе свыше мѣры и силъ. При склонности поэта къ такому настроенію нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что нѣсколько строкъ, сухихъ и сжатыхъ, изъ книги Вольтера развились въ "Мазепѣ" въ яркую и полную ужаса картину, однородную съ картиной мученій миѳологическаго титана. Въ одномъ изъ своихъ писемъ къ Муррею Байронъ говоритъ, что Прометей "крѣпко засѣлъ у него въ памяти"; воспоминаніе о немъ, дѣйствительно, не осталось безъ вліянія на все, или почти на все, написанное поэтомъ; отголоски этого вліянія можно указать и въ "Мазепѣ". Подобно прикованному къ мертвой скалѣ Прометею, Мазепа, привязанный къ мертвому коню, лежитъ въ пустынѣ, "гдѣ не увидишь ни людей, ни звѣря, ни слѣдовъ копыта", гдѣ "самъ воздухъ точно онѣмѣлъ", никто не услышитъ стона, нѣтъ никакой надежды на спасеніе,-- "и только воронъ злой кружитъ надъ сумракомъ равнины", спускаясь все ниже и ниже къ своей жертвѣ...
Другой мотивъ поэмы -- изображеніе бѣшеной скачки -- вызываетъ рядъ другихъ литературныхъ сопоставленій. Въ началѣ прошлаго столѣтія этотъ мотивъ часто и на разные лады варіировался въ англійскихъ балладахъ, которыми Байронъ всегда очень интересовался. Такова, напр., баллада Коупера о почтенномъ лондонскомъ купцѣ Джонѣ Гильпинѣ, который вздумалъ поѣхать верхомъ на пикникъ; лошадь испугалась, понесла неумѣлаго всадника, и только послѣ цѣлаго ряда трагикомическихъ приключеній ему удалось, наконецъ, полуживымъ добраться до своего дома. Въ другой, подобной же, балладѣ Бернса: "Тэмъ о'Шентеръ" герой разсказа, горячій поклонникъ эля, возвращается съ ярмарки въ полночь, также верхомъ, и, проѣзжая мимо кладбища, встрѣчаетъ цѣлую толпу вѣдьмъ и привидѣній, которыя пускаются за нимъ въ погоню... Серьезнымъ и уже трагическимъ оттѣнкомъ отличается тотъ же мотивъ въ поэмѣ Кольриджа "Кристабель", гдѣ лэди Джеральдина разсказываетъ о томъ, какъ пятеро воиновъ схватили ее, привязали къ бѣлому коню и бѣшено помчались съ нею, а потомъ бросили подъ дубомъ, гдѣ она и была найдена въ безсознательномъ состояніи -- какъ былъ найденъ и Мазепа. Такую же бѣшеную скачку встрѣчаемъ, далѣе, въ балладахъ Вальтеръ-Скотта: "Вильямъ и Елена" (передѣлка извѣстной "Леноры" Бюргера, изъ которой Жуковскій заимствовалъ свою "Свѣтлану"), "Дикій охотникъ" и и "Пѣснь послѣдняго менестреля". Наконецъ, и самъ Байронъ также изобразилъ бѣшеную скачку въ "Гяурѣ".
Скачка Мазепы получаетъ особый характеръ, благодаря своеобразно нарисованной и освѣщенной картинѣ мѣстности. И здѣсь, опять по двумъ-тремъ сухимъ замѣткамъ, разсѣяннымъ въ разныхъ мѣстахъ "Исторіи" Вольтера, воображеніе поэта создало удивительный пейзажъ южнорусской степи, огромной и безлюдной пустыни, кое-гдѣ прерываемой лѣсами, рѣками и болотами. Въ примѣчаніяхъ къ поэмѣ мы приводимъ тѣ мѣста изъ книги Вольтера, которыми, по всей вѣроятности, вдохновлялся Байронъ, изображая эту дикую мѣстность; но память поэта могла подсказать ему еще и другіе образцы въ томъ же родѣ. Такъ, въ названной выше "Пѣснѣ послѣдняго менестреля" Вальтера-Скотта рыцарь Вильямъ Делорэнъ, по порученію своей госпожи, мчится на быстромъ скакунѣ на кладбище, чтобы добыть изъ старой гробницы волшебную книгу. Онъ несется, не разбирая дороги, по мхамъ и пескамъ, по лѣсамъ и болотамъ, переплываетъ рѣки, не боясь ни дождя, ни снѣга, ни жара, ни холода. Конь Мазепы также несется сначала по равнинѣ, затѣмъ пробѣгаетъ черезъ дремучій лѣсъ, переплываетъ рѣку и, съ трудомъ взобравшись на крутой берегъ, продолжаетъ бѣжать въ степи. При этомъ обоихъ всадниковъ,-- вольнаго и невольнаго -- озаряетъ своимъ таинственнымъ свѣтомъ луна; передъ однимъ мелькаютъ болотные блуждающіе огоньки, другой напрасно надѣется увидѣть въ окружающей его пустынѣ даже и такой огонекъ,-- "какъ счастья проблескъ мимолетный"...
Избранная Байрономъ для своей поэмы форма личнаго разсказа главнаго дѣйствующаго лица какъ нельзя больше отвѣчаетъ характеру содержанія. "Мазепа" представляетъ драматическій монологъ, точно такъ же, какъ "Шильонскій узникъ", какъ исповѣдь "Гяура" (пріемъ, повторенный Лермонтовымъ въ его "Мцыри"), какъ страстные монологи Манфреда и проч. Страданіе физическое и нравственное, конечно, чувствуется несравненно сильнѣе и настойчивѣе, когда о немъ говоритъ самъ страдающій: здѣсь вы ощущаете почти непосредственно жгучую, вопіющую боль... Такое же сильное впечатлѣніе производитъ на читателя и написанная въ той же формѣ поэма Кольриджа "Старый морякъ", въ которой изображеніе ужасовъ одиночества на кораблѣ, заброшенномъ въ полярное море, можно сказать, однородно съ картиною страшнаго томленія Мазепы въ пустынѣ. Для Байрона, какъ поэта въ высшей степени субъективнаго, форма драматическаго монолога подсказывалась въ данномъ случаѣ, какъ и въ другихъ подобныхъ произведеніяхъ, самою сущностью повѣствованія. Если замѣчаніе Эльце о томъ, что Байронъ могъ изображать только то, что самъ видѣлъ и пережилъ, и должно быть принято съ нѣкоторыми ограниченіями, то во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что поэтъ, который самъ перенесъ много страданій, могъ лучше всякаго другого прочувствовать и внутренно пережить въ своемъ воображеніи и такія мученія физическія и нравственныя, какихъ онъ не переживалъ въ дѣйствительности. Эти мученія были близки его сердцу -- и онъ умѣлъ передавать ихъ съ такой силой и разнообразіемъ, какихъ мы напрасно стали бы искать у другихъ поэтовъ. Недаромъ почти всѣ любимые его герои -- Гуго, Паризина, Фоскари, Гяуръ, Корсаръ, Манфредъ,-- постоянно изображаются въ борьбѣ съ страшной душевной тоской, лицомъ къ лицу съ крушеніемъ, пыткой, смертью,-- собственною мучительною и продолжительною смертью или горькою утратою самыхъ дорогихъ имъ людей,-- съ угрызеніями совѣсти, среди зловѣщихъ ожиданій грозной вѣчности, не имѣя иной опоры, кромѣ своей природной энергіи и непреодолимой гордости. Въ каждомъ изъ этихъ байроновскихъ героевъ несомнѣнно есть часть самого поэта, его собственной личности, и характеръ Мазепы роднится съ ними не однимъ только тяжкимъ страданіемъ, но и другими чертами. Несмотря на свой преклонный возрастъ, гетманъ сохраняетъ неодолимую физическую и духовную мощь,-- "какъ дубъ, что снесъ грозы удары и подъ которымъ нынѣ онъ искать пріюта осужденъ"; онъ смѣлъ, спокоенъ и суровъ, какъ въ былые годы, и такъ же безпощадно готовъ бороться и теперь съ врагами, какъ безпощадно отомстилъ нѣкогда грозному воеводѣ за свой позоръ и мученія, разрушивъ до основанія его замокъ. Такимъ образомъ въ семьѣ прочихъ байроновскихъ типовъ Мазепа является вполнѣ своимъ.
Карлъ XII, лишь мимолетно захваченный поэмою, также представляетъ нѣкоторое душевное сродство съ этими типами; и въ немъ мы видимъ также личность, хотя и измученную физическими страданіями, но не ослабѣвшую духовно; онъ -- "покинутый судьбой, мученья сноситъ какъ герой, и предъ усильемъ мощной воли, смирясь, нѣмѣютъ рабски боли"; войско его разбито, власть уничтожена, онъ долженъ спасать свою жизнь бѣгствомъ, среди лишеній, но онъ не побѣжденъ: духомъ онъ такъ же смѣлъ и бодръ, какъ его старый товарищъ-гетманъ и съ тою же небрежностью, съ тѣмъ же равнодушіемъ, какъ тотъ, относится къ ударамъ судьбы, беззаботно засыпая подъ рѣчь Мазепы... И вамъ такъ и кажется, что чуть забрежжетъ утро, этотъ неутомимый и несокрушимый въ несчастьѣ "послѣдній рыцарь" разбудитъ своего спутника бодрымъ окрикомъ пушкинскаго Карла:
Ого! Пора!
Вставай, Мазепа!
Допис від Банзай
Ваші права у розділі
Відповісти з цитуванням
Bookmarks