хохлосрачь

[Vedma]

Vedma, а что, вариант отослать их в Россию не рассматривается?

А шо кто-то захочет из них туда ехать? Ну, ты наивный. Они будут волать, что это их земля и "работать" махая флагами за Лужкова, на "его" деньги.

[Lurga]

Vedma, лучше бы гражданства просили. Ей-бо, как дети малые...

[skroznik]

Председатель Севастопольской городской государственной администрации Сергей Куницын опасается, что реорганизация российской армии и ликвидация в ее структуре института мичманов и прапорщиков может вызвать увеличение числа безработных в городе.

Об этом С. Куницын заявил на пресс-конференции в Симферополе.

Об этом пусть он разговаривает со своим другом Ющенко - нас Куницын НИКАК не касается.
Кстати - Ющенко теперь же лучший друг России... Как он сам объявил.
Похоже прыщи дают метастазы.

[zmey2008]

Председатель Севастопольской городской государственной администрации Сергей Куницын опасается, что ....

Жители Севастополя с недоумением восприняли заявление градоначальника Сергея Куницына, попросившего правоохранительные органы дать оценку действиям жителям города, пытавшимся вчера передать главе Севастопольской государственной горадминистрации (СГГА) галстуки и письмо Михаилу Саакашвили в знак протеста против подписания договора о сотрудничестве с грузинским Поти.
Об этом заявила лидер «Русской общины Севастополя» Татьяна Ермакова, сообщает «Новый регион».
Жевать - не переживать...

[skroznik]

Нашої державності оплот,
Кримського південного кордону —
Український Чорноморський флот
Забезпечить міцну оборону.
Синьо-жовтий прапор майорить,
Прийнята присяга Україні,
Будуть вірно моряки служить
Незалежній молодій країні.

Приспів:

Браття! Послужим Україні ми!
За Чорне море станемо грудьми!
За наш чудовий і чарівний Крим!
За Український прапор, що над ним!
(повторюється двічі)

Хай завжди на морі буде штиль.
А якщо проб’є сигнал тривоги —
Моряки підуть напроти хвиль
І піднімуть прапор Перемоги.
Бачить Бог, державності оплот,
Кримського південного кордону —
Український Чорноморський флот
Забезпечить міцну оборону.

Это песец... А его мы не лечим.

[OUTCAST]

17 декабря 1941 года после мощной артиллерийской и авиационной подготовки немецко-румынские войска(при танковой поддержке уже 7 немецких пехотных дивизий и 2 румынские бригады,) перешли во второе наступление на Севастополь. Главный удар наносился на стыке 3-го и 4-го секторов обороны из района Дуванкой вдоль Бельбекской долины и на Камышлы с целью прорыва к станции Мекензиевы Горы и Инкерману и выхода к Северной бухте; вспомогательные удары - от Нижнего Чоргуня на Инкерман, а также по Ялтинскому шоссе на Балаклаву. Войска Манштейна имели почти двойное численное превосходство, но советские войска упорно оборонялись. В районе Мекензиевы Горы немцам удалось вклиниться в оборону. 20 декабря в полосе 4-го сектора сложилась кризисная ситуация в связи с угрозой прорыва противника к Северной бухте.

Всю вторую половину декабря войска Петрова и Манштейна бились за Севастополь, неся при этом значительные потери. 20 декабря создалась угроза выхода немецких войск к Северной бухте. Ставка приняла срочные меры для усиления войск СОР. 21 декабря отряд кораблей доставил из Новороссийска 79-ю отдельную стрелковую бригаду пол командованием полковника А.С. Потапова и батальон морской пехоты, которые на следующий день контратаками остановили противника.

22-24 декабря на транспортах и боевых кораблях из Поти и Туапсе прибыли 345-я стрелковая дивизия (10 тысяч солдат) и 81-й танковый батальон (26 танков), а 28 декабря - 386-я стрелковая дивизия.

День спустя советские войска, поддержанные огнем прибывших боевых кораблей, в том числе линейного корабля «Парижская Коммуна» и крейсера «Молотов», авиацией и танками, нанесли контрудар и отбросили немцев на главном направлении, Ликвидировав угрозу прорыва. 30 декабря командиры дивизий доложили Манштейну, что дальнейшие попытки продолжать наступление не обещают успеха. Командующий 11-й армией, вынужденный к тому же реагировать на обозначившуюся угрозу с востока, скрепя сердце отдал приказ об отводе войск на высоты севернее долины Бельбека, позиции, оставленные 17 декабря.

[OUTCAST]

Второе наступление на Севастополь гитлеровцы именовали “генеральным”. И действительно, они ставили на карту все, что могли.
На рассвете 17 декабря 1941 года на тридцатикилометровом севастопольском фронте, протянувшемся дугой от Качи до Балаклавы, немцы открыли ураганный огонь. Горизонт затянуло дымом разрывов. Десятки вражеских самолетов бомбили наши боевые порядки и город. Под прикрытием огня артиллерии и минометов двинулись на штурм севастопольских позиций немецкие танки, а за ними автоматчики. Фашисты стремились прорваться из района Дуванкоя через Бельбекскую долину, деревню Камышлы на северо-восточную оконечность Северной бухты. Это был кратчайший путь к Севастополю.
Именно здесь, на направлении главного удара фашистских войск, стояли на высотах, господствующих над Бельбекской и Камышловской долинами, дзоты моряков-черноморцев.
Защитники одиннадцатого дзота были на своих боевых постах. Раенко, Погорелов и Калюжный держали вахту у пулемета. Остальные заняли свои посты в окопах круговой обороны.
Шквал артиллерийского огня обрушился в долину. Снаряды рвались вокруг — и в деревне Камышлы, и на соседних высотах, и в Темной балке.
Вот перед самой амбразурой взметнулось пламя. Вздрогнул корпус дзота, посыпалась земля.
“Началось!” — подумали моряки.
Через некоторое время Раенко позвонил на командный пункт роты — “Москва”. Отвечал лейтенант Садовников. Спокойным голосом он сообщил, что тринадцатый дзот вступил в бой, и приказал быть в боевой готовности.
— Тринадцатый! — крикнул Раенко пулеметчикам, показывая рукой в сторону железнодорожного моста, откуда донеслась длинная пулеметная очередь.
— Как они там? — одним дыханием промолвил Погорелов, оборачиваясь к Алексею Калюжному.
Отбивая одну за другой атаки гитлеровцев, тринадцатый не давал немцам продвинуться вперед. В полдень фашисты подвезли артиллерию и ударили по дзоту из орудий. Осколками снаряда был смертельно ранен Шевкопляс, Через два часа он скончался.
Стемнело, но бой в Бельбекской долине не утихал. Стойко сражались воины комсомольской роты. К вечеру фашисты обошли тринадцатый дзот. Под покровом темноты моряки вырвались из вражеского кольца и пробились к своим.
Однако немцам не удалось продвинуться по Бельбекской долине. С высоты, поднимавшейся над Симферопольским шоссе, открыли огонь защитники дзота № 15, которым командовал матрос Умрихин. Им пришлось вступить в единоборство с фашистским танком. Разворачивая гусеницами шоссе, танк подполз к дзоту и ударил из орудия по амбразуре. Снаряд разорвался в дзоте. Умрихин погиб. Но его товарищи забросали гранатами фашистскую машину. Танк запылал. Экипаж пытался бежать, но был уничтожен метким огнем моряков.
Немцы рвались к железнодорожному мосту, но здесь они натолкнулись на мужественное сопротивление воинов-комсомольцев дзота № 14. Командир его — матрос Пампуха — еще перед боем договорился о взаимодействии с командиром гаубичной батареи. Артиллеристы протянули в дзот линию полевого телефона. Пампуха на всякий случай выпросил у командира батареи запасную катушку телефонного провода.
Когда немцы подошли к мосту, командир дзота сказал товарищам:
“Сейчас устроим фашистам баню. Будут помнить!”
Пампуха с телефонной катушкой за плечами пополз по дну глубокой канавы. Моряк отлично знал каждый выступ, каждый кустик. Скоро он подобрался близко к противнику и, внимательно рассмотрев расположение врага, вызвал огонь батареи. Грянул орудийный залп. Снаряды разметали немецкую цепь, и фашисты отпрянули от моста. А моряк уже заметил новую цель и сообщил о ней на батарею. Около часа находчивый и храбрый комсомолец корректировал огонь. А потом он возвратился в дзот, не забыв смотать телефонный провод.
В эту ночь в одиннадцатом никто не сомкнул глаз. Над головой зловеще гудели вражеские самолеты. Вдалеке за горами, над Севастополем кромсали ночное небо лучи прожекторов, плясали разрывы снарядов зениток.
Впереди, на горе, что обрывом нависает над деревней, неумолчно трещали выстрелы, ракеты разрывали темноту. Там сражались с врагом наши пехотные подразделения. Фашисты, встретив упорное сопротивление в районе железнодорожного моста и Симферопольского шоссе, на левом фланге комсомольской роты дзотов, решили взять деревню Камышлы и форсировать Камышловскую долину, которую охранял одиннадцатый дзот.
В два часа ночи позвонили с командного пункта и передали приказание командира роты выслать к нему двух матросов для получения продовольствия. Раенко направил Четвертакова и Радченко. Они быстро скрылись в темноте, взбираясь по склону высоты.
В четвертом часу Григорий Доля встал на вахту перед дзотом. Раенко напутствовал его:
— Зорче смотрите, Доля... Морем плыть — вперед глядеть.
Григорий разместился в небольшом окопчике, пристроил перед собой винтовку и на секунду плотно прикрыл глаза, стараясь привыкнуть к темноте.
Бой на противоположной стороне долины утих, обстрел прекратился. Тьма вокруг стояла такая, что не видно было пальцев на вытянутой руке.
Вдруг Доля услышал резкий, противный звук, сразу же перешедший в свист. На высоте разорвалось одновременно несколько снарядов. Немцы возобновили артиллерийский обстрел. Снаряды ложились все гуще и гуще, разрывы сливались в сплошной грохот.
Темное небо посерело. Клочья тяжелого тумана поднялись над долиной. И вот на фоне белых мазанок деревни Григорий увидел серо-зеленые фигуры немцев. Он немедленно дал знать о замеченном командиру.
Врагов становилось все больше. Они вытянулись в цепь и пошли в полный рост в сторону дзота. Видимо, фашисты думали, что орудийный огонь расчистил им путь.
Озноб пробежал по телу Доли. Огромным усилием воли он заставил себя успокоиться. Он словно врос в окоп и ощутил в себе силу, как в сжатой и готовой распрямиться пружине. Руки крепче стиснули винтовку.
Вот первая цепь немцев стала подниматься на крутой склон холма. Враги были уже не далее чем в ста метрах. С каждой секундой они подходили все ближе и ближе. Доля уже отчетливо видел лицо гитлеровца, идущего впереди, — маленькое, с узким лбом и отвисшей челюстью. Григорий прицелился в него и нажал спусковой крючок. Гитлеровец вздрогнул, вскинул вверх автомат и повалился набок. Григорий мгновенно щелкнул затвором и снова выстрелил. Упал еще один.
Сергей Раенко короткими очередями прижал фашистов к земле. С треском пулемета слились винтовочные выстрелы. Моряки вели огонь, прицеливаясь спокойно и точно.
“...Как на ученьи”, — заметил про себя Калюжный и с благодарностью подумал о Раенко, который так настойчиво и упорно занимался с ними в дни подготовки к боям.
Ползком, перебежками немцы скатывались назад со склонов холма. Они укрывались за бугорками, прятались в воронках на дне долины и за домами деревни. Оттуда они открыли беспорядочный огонь из автоматов.
Раенко оставил у пулемета Дмитрия Погорелова и, позвав Калюжного и Мудрика, выполз из дзота в окоп.
Калюжный вместе с Мудриком пробрался к окопу, бывшему левее того, что занимал Доля. Правее Доли расположился Раенко. Они стреляли на выбор, уничтожая фашистов поодиночке. Немцы не могли поднять головы.
Все светлее становилось вокруг. Противник открыл яростный артиллерийский и минометный огонь. С резким воем и свистом летели мины из-за крутой горы и рвались с грохотом и треском.
Было очевидно, что гитлеровцы возобновят атаку. Раенко вернулся к пулемету. Погорелов поместился рядом.
На дне долины снова появилась вражеская цепь. Немцы уже не шли в полный рост, а бежали пригнувшись, то падая, то поднимаясь. Автоматы в их руках непрерывно трещали, рассеивая веер пуль по склону холма. Мины рвались у дзота. Две из них угодили в перекрытие, но прочный потолок выдержал, осыпав моряков землей и известковой пылью.
Дзот молчал, и немцы осмелели. Они выпрямились, растянулись полукругом, стремясь охватить моряков с флангов. Черноморцы насчитали в цепи более пятидесяти фашистских солдат. И когда можно было стрелять наверняка, Раенко скомандовал:
— Огонь! Смерть фашистским гадам!
Сергей словно слился с пулеметом. Казалось, что с ним в лад бьется сердце моряка. Дробный стук пулемета гулко раздавался в стенах дзота, словно стреляло автоматическое орудие.
Вражеская цепь редела.
...Под прикрытием разрывов своих снарядов немцы подобрались совсем близко к дзоту. Вдруг словно оборвалась туго натянутая струна --обстрел прекратился. К дзоту метнулось несколько фашистских солдат.
— Гранаты к бою! — крикнул Раенко и сам бросил первую гранату Она разорвалась среди врагов. Из окопов полетели гранаты Калюжного, Мудрика и Доли.
Все стихло. Только слышно было, как кричал раненый гитлеровец на склоне холма. Потом и он замолк.
В дзоте загудел зуммер полевого телефона. Сергей взял трубку и услышал голос Садовникова:
— Молодцы черноморцы! Правильно начали. Так держать!
Между тем немцы открыли огонь из тяжелых минометов. Их батарея была где-то недалеко, за обрывом перед деревней Камышлы. Разрывы мин приближались к дзоту, сжимали его кольцом стали и огня. Мина грохнулась между окопами и передней амбразурой. Горячие осколки с визгом ворвались в дзот. Все заволокло едким дымом.
Алексей Калюжный почувствовал тяжелый удар в висок. Теплая, липкая кровь потекла по щеке. Он потерял сознание.
...Когда Алексей очнулся, то сразу встретился взглядом с Дмитрием Погореловым. Словно издалека он услышал слова друга: “Жив, Леня?” Калюжный приподнялся на локте и огляделся. Раенко сидел согнувшись у пышащего жаром пулемета и с ожесточением бинтовал раненую ногу.
— Где Мудрик и Доля?
— В окопе.
Калюжный увидел Долю. Он, склонившись над маленьким телом Мудрика, прикрывал его своей шинелью. Землистое с бескровными губами лицо Василия Мудрика, казалось, застыло. Только в уголке рта пузырилась кровавая пена.
— Жив?
— Да. Но ранен тяжело, в живот, — тихо отозвался Доля.
— В санбат надо отправить.
— Пока нельзя, — ответил Раенко. — Дорогу не выдержит. Я об этом думал...
— Давай-ка тебя пер*бинтуем, Леня, — сказал Погорелов Калюжному. — Ты ведь ранен в голову.
Только теперь Алексей ощутил тупую, давящую боль в виске. “Вот досада, в самом начале угораздило... как бы не помешала, проклятая”, — думал он, стирая с лица запекшуюся кровь. Скоро белый жгут бинта сдавил голову. Калюжный попросил закурить. Дмитрий Погорелов начал свертывать ему папиросу, но тут раздалась команда Раенко:
— Внимание. По местам!
Командир зорко следил за деревней. Он заметил, как у крайних домов накапливаются гитлеровцы. Алексей, превозмогая боль, подтащил к пулемету железную банку с водой, стараясь все делать легко, без напряжения. Он помог Раенко залить воду в кожух пулемета.
Между тем немцы готовились к атаке. Они разделились на три группы. Средняя наступала на дзот с фронта, две другие пытались обойти его с флангов. Особенно быстро продвигалась правая группа, обтекая подножье холма, где стоял дзот.
Все это видели моряки. Но они не могли заметить, как несколько десятков фашистов, скрываясь за домами деревни, спустились в Темную балку. Немцы намеревались проникнуть в тыл, выше дзота, и ударить морякам в спину.
Погорелов обернулся к Раенко:
— Разрешите, товарищ командир, я угощу фашистов вон с того бугорка...
И он указал на небольшой выступ на холме, справа от дзота.
Раенко одобрительно кивнул. Он сразу понял план Погорелова: встретить врагов неожиданным огнем им во фланг и сбросить их с холма.
Погорелов и Доля выкатили пулемет по ходу сообщения в заросли береста, а оттуда проползли к намеченному бугорку, справа от дзота, и укрылись за ним.
Расчет Погорелова оправдался. Гитлеровцы не ожидали отсюда опасности, и первая пулеметная очередь привела их в замешательство. Солдаты, которые успели вскарабкаться на холм, кинулись с него вниз. Не слушая офицера, они побежали по лощине к деревне, увлекая за собой и тех, кто пытался атаковать дзот в лоб. Скоро почти все наступавшие фашисты укрылись за белыми домиками Камышлов.
Грязные и потные, в перепачканных землей и намокших шинелях, вошли в дзот Погорелов и Доля. Пулемет снова подкатили к передней амбразуре. Матросы закурили. Погорелов молвил свое любимое:
— Сказали — все!
Передышка была недолгой. С обрыва над деревней взвилась в направлении дзота белая ракета, за ней другая. Моряки услышали зловещий, стонущий звук. Он раздавался откуда-то сверху.
— Воздух — крикнул Раенко.
Действительно, из-за облаков, словно тонкие черные стрелы, вынырнули фашистские самолеты и закружились над долиной. Озлобленные неудачами, бессильные перед стойкостью маленького гарнизона моряков комсомольцев, фашисты решили стереть с лица земли дзот № 11. Направляемая кривыми трассами ракет, девятка немецких самолетов обрушилась на холм.
Когда в воздухе завыла первая бомба, Алексею Калюжному показалось, что она летит прямо на него. Наверное, то же ощущали и другие воины. Все невольно прижались к земле. Раздался взрыв, и в воздухе засвистели осколки. Стены дзота задрожали от воздушной волны.
Бомбы поднимали столбы камней и земли, изрыли воронками холм, склон высоты. Но ни первая, ни последующие не попали в дзот. Не удалось фашистским летчикам уничтожить его.
Одиннадцатый жил и боролся.
Четверо комсомольцев снова заняли свои боевые посты. Только пятый — самый молодой защитник дзота — Василий Мудрик не поднялся из окопа. Смертельно раненный осколком мины, он умер, не приходя в сознание. Григорий Доля, который во время бомбежки, пригнувшись в окопе, своим телом прикрывал Мудрика, сказал товарищам о его смерти.
— Дорого заплатят фашисты за моряка, — сжал кулаки Сергей Раенко. — Отомстим за него!
Вдруг в тылу за дзотом, на гребне высоты, сухо ударили винтовочные выстрелы, наперебой затрещали немецкие автоматы.
— К бою! — скомандовал Раенко. — Погорелов, Калюжный — в ход сообщения...
Моряки ждали, готовые встретить новый фашистский штурм — теперь с тыла. Но враги не появлялись. На высоте грохнул разрыв гранаты. Там кипела схватка.
Владимир Радченко и Иван Четвертаков, посланные Сергеем Раенко на командный пункт роты, покинули дзот в третьем часу ночи. Они поползли по узкому извилистому ходу сообщения, миновали кустарник и пошли по отлогому скату высоты 192,0.
На командный пункт они добрались довольно быстро. Здесь они получили патроны и гранаты. Продовольствие еще не подвезли. Пришлось подождать. Только с рассветом Радченко и Четвертаков были готовы в обратный путь. Перед уходом их позвали в блиндаж командира роты. Садовников пожал руки морякам и сказал:
— Спешите в дзот. Там вы очень нужны. Ваши уже воюют. Отлично держатся, молодцы! И вот еще. По всему видно, что немцы хотят во что бы то ни стало форсировать Камышловскую долину. Передайте Раенко к всем товарищам, что теперь вся надежда на вас.
Радченко и Четвертаков спешили. Они все явственнее слышали стук пулемета за гребнем высоты. Это бил пулемет Раенко.
Они поднимались уже по склону, когда перед ними встали вдруг сплошным валом разрывы снарядов. Моряки укрылись в воронке. Вал приближался и захлестнул их. Радченко и Четвертакова оглушило взрывной волной, засыпало землей и камнями.
Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Матросы с трудом выбрались из воронки.
Как раз в эти минуты защитники одиннадцатого отражали штурм врага. Погорелов из-за выступа, правее дзота, косил фашистских солдат из пулемета.
Радченко и Четвертаков ползком достигли гребня высоты. Здесь их застала бомбежка. Видно было, как фашистские самолеты с ревом пикируют в долину. Высоко в небо поднялась черная туча вздыбленной земли Моряки глядели в ту сторону и с горечью думали: все. Нет больше одиннадцатого дзота, нет боевых друзей.
Дым рассеялся. Черная туча спустилась в долину. И вдруг за гребнем высоты застучал пулемет.
— Наш, — прошептал Четвертаков, — наш... Эх, досада, товарищи дерутся, а мы...
Радченко не ответил. Он молча взял Четвертакова за плечо и пригнул к земле:
— Гляди.
По темному от растаявшего снега склону высоты медленно взбирались фашистские солдаты. Это была та группа немцев, которая пробралась по деревне к Темной балке и незаметно для защитников одиннадцатого стремилась зайти им в тыл.
Матросы поняли, чем угрожает этот маневр врага: гитлеровцы могли неожиданно, сверху, атаковать одиннадцатый дзот. Теперь на них, на двух молодых моряков, ложилась вся ответственность за жизнь товарищей, за судьбу дзота.
Примостившись в старом окопе, Радченко и Четвертаков ждали, когда враги подползут поближе. Черноморцы находились у самого гребня высоты и видели каждое движение противника.
Оба выстрелили почти одновременно. Немцы сразу же затаились, но затем открыли беспорядочный огонь из автоматов. Прошло много времени, прежде чем они догадались, что перед ними два черноморца, и двинулись вперед.
— Гранаты! — крикнул Радченко.
Четвертаков отцепил от пояса “лимонку” и, поднявшись в окопе, изо всех сил бросил ее вниз. Однако он не рассчитал, взял слишком высоко. Грянул взрыв, земля взметнулась перед цепью врагов.
— Не так! — с досадой вскричал Радченко. Не высовываясь из окопа, он пустил свою гранату по скату высоты. Граната покатилась под гору, и взрыв раздался в самой гуще гитлеровцев.
— Добро, добро, — с восхищением приговаривал Четвертаков, повторяя бросок друга.
Взрывы следовали один за другим, вырывая из фашистских рядов десятки солдат. Гитлеровцы не выдержали и, бросив раненых, сползли в Темную балку. Теперь враг не угрожал дзоту с тыла.
Бой не утихал. Раненые и убитые гитлеровцы валились в грязь, катились вниз по крутому склону высоты, но немецкие офицеры гнали своих солдат вперед. Дзот преграждал фашистам путь через Камышловскую долину — кратчайший путь к Севастополю.
Неожиданно над дзотом вспыхнуло пламя. Это гитлеровцы зажигательными пулями воспламенили сухие ветви, вплетенные в маскировочную сеть.
Под обстрелом противника Доля, Погорелов и раненые Калюжный и Раенко боролись с огнем. Они гасили его землей и шинелями, руками срывали пылающую маскировку. К этому времени в дзот вернулись Радченко и Четвертаков. Они помогли товарищам ликвидировать пожар.
Под вечер немцы начали новый, третий в этот день штурм. Их было больше роты.
Фашистские автоматчики ползли из деревни, из Темной балки; они двигались медленно, прячась в складках местности, обтекая с трех сторон холм, на котором стоял дзот.
Раненный во второй раз Сергей Раенко чуть слышным, но твердым голосом приказал:
— Доля, звоните на КП. Пусть дадут огонь по скоплению немцев!
— Доля вызвал “Москву”. Спокойно и громко он передал приказ Сергея Раенко.
— Держитесь, моряки, — услышал он в ответ. — Держитесь, огонь будет!
Садовников не медлил ни секунды. Через командный пункт батальона он попросил дать артиллерийский огонь вокруг дзота.
Из соседнего дзота, который тоже вел ожесточенный бой, поддерживая одиннадцатый с фланга, увидели, как над холмом поднялись бурые фонтаны дыма, всплески пламени и скрыли одиннадцатый. Об этом сообщили на ротный командный пункт.
Лейтенант Садовников и политрук Гусев с горечью подумали о гибели Раенко и его друзей. “Хорошие были бойцы, богатыри”, — хотел было сказать Гусев, но промолчал. Он отогнал от себя мысль о смерти матросов и приказал послать двух санитаров к дзоту.
Василий Иванович не ошибся. Одиннадцатый был цел. Ни один свой снаряд не повредил его. Артиллеристы стреляли с предельной точностью. Снаряды рвались на скате холма, сметая гитлеровцев, сея смерть Немцы оставили на подступах к дзоту десятки трупов и, не подбирая раненых, в панике бежали назад в деревню.
Защитники дзота завершили свой первый напряженный и трудный ратный день, когда с высоты 192,0 к ним спустились два посланных Гусевым моряка-санитара. Они перевязали раненых Раенко и Калюжного. Один из санитаров, высокий и худощавый, сказал товарищу:
— Поторапливайся. Надо взять обоих.
— Куда это взять? — стараясь говорить легко и свободно, спросил Калюжный. — Я отсюда никуда не уйду. А ты, командир?
— Я отвечаю за дзот. Знаешь сам: командир покидает корабль последним.
— Вы оба тяжело ранены, — настаивал санитар, — вас приказано эвакуировать...
— Не горячись, товарищ! — пер*бил его Раенко. — Мы еще повоюем и покажем немцам, как брать Севастополь за четыре дня. Ты знаешь, что мы дали клятву стоять насмерть? Вот, прочтите!
Санитары один за другим прочитали клятву моряков и переглянулись. Высокий крепко обнял за плечи Калюжного, еще раз поправил повязку на его голове и сказал товарищу:
— Собирайся дальше. Работы еще много. Я остаюсь здесь...
Второй санитар скрылся в темноте, сообщив перед уходом, что скоро в дзот придет подкрепление: об этом он слышал на командном пункте.
Наступила ночь, но в Камышловекой долине было светло, как днем. Над деревней поднимались рваные языки пламени — это полыхали подожженные фашистами дома и сараи.
Напуганные мужественным сопротивлением, немцы не решались ночью атаковать дзот. Они трусливо постреливали из-за домов и не прекращали назойливый минометный огонь, не давая сомкнуть глаз. В тыл одиннадцатого на гребень высоты проник отряд вражеских автоматчиков. Комсомольцы слышали за своей спиной беспорядочную трескотню фашистских автоматов.
“Трудно теперь к нам пробиться”, — думал Сергей Раенко, вспоминая слова санитара о подкреплении.
Но подкрепление все же пришло.
Первым протиснулся в дзот богатырского роста моряк — широкогрудый, с крутыми плечами. За ним вползли еще двое. Они принесли с собой два ручных пулемета, диски к ним, патроны и гранаты. Первый моряк огляделся и поздоровался неожиданно мягким и звучным голосом:
— Здорово булы, товарищи. Замполитрука Потапенко Михаил. А это вот — Петр Корж и Константин Король...
С их приходом стало тесно, но как-то свежо и радостно, точно вместе с тремя черноморцами в дымный и чадный котлован дзота ворвался прохладный морской ветер.
— Как же вы к нам добрались? — спросил Калюжный у Коржа.
— Пробрались... — ответил Корж. — На высоте довелось, правда, повстречаться с немцами. Ну да, как видишь, пришли...
Корж не договаривал. На самом деле путь моряков к дзоту был труден. Командир батальона отобрал в подкрепление к одиннадцатому восемь коммунистов.
— Надо пройти, — как всегда коротко, сказал им комбат. — Там комсомольцы сражаются.
Коммунисты пошли. В лощине перед высотой 192,0 они попали под артиллерийский обстрел. Тяжелые снаряды кромсали землю, выворачивали с корнем дубы, но моряки ползли вперед. Двое из них были тяжело ранены. Об этом доложили старшему — заместителю политрука Михаилу Потапенко. Он приказал одному из бойцов доставить раненых в санбат. Но раненые наотрез отказались от провожатого.
— Доберемся сами. А вам каждый человек дорог.
Шесть коммунистов продолжали путь. На скате высоты, уже вблизи дзота, они столкнулись с немецкими автоматчиками. В полной темноте
завязался яростный рукопашный бой. Моряки пробивали дорогу штыками и прикладами винтовок, наносили удары гранатами, ножами, руками
душили врагов.
И немцы не выдержали, побежали с поля боя. В ночной схватке моряки потеряли трех своих товарищей. В дзот пришли только Потапенко, Корж и Король.
Калюжный радостно пожал руку черноморцу:
— Ну вот, теперь нас одиннадцать человек!
— Почему одиннадцать? — спросил Корж. — Ведь десять...
— Нашего погибшего товарища Василия Мудрика мы считаем в строю. Мстим за него.
Пришедшие сняли бескозырки. Они вместе с комсомольцами перенесли тело Мудрика в окоп за дзотом и похоронили молодого матроса.
На вахту встали Радченко и Четвертаков. Остальные собрались в котловане дзота. Сергей Раенко снял со стены “Боевой листок” с текстом клятвы и передал его заместителю политрука Потапенко. Потапенко прочел клятву вслух.
— Мы коммунисты, — произнес он. — Этим все сказано.
И Потапенко подписал клятву. Вслед за ним поставили свои подписи Константин Король — матрос с лидера “Ташкент” и Петр Корж.
Близился рассвет, а с ним — бой. Моряки установили в окопах ручные пулеметы, вычистили винтовки, набили патронами ленты, залили воду в кожух станкового пулемета.
Алексей Калюжный сидел у телефонного аппарата. Повязка на его голове вновь пропиталась кровью. Тупая ноющая боль не проходила. Он слабел, но крепился. “Что бы ни случилось — не подведу, выдержу...” — думал он. И ему страстно захотелось сказать об этом своим родным, товарищам по оружию и всем мужественным защитникам Севастополя. Пусть знают, что он, матрос Алексей Калюжный, воспитанник ленинского комсомола, ради победы над врагом не пожалеет жизни.
Алексей вырвал из блокнота листок бумаги и, положив его на сумку противогаза, стал медленно писать...
Над высотами, над долиной поднимался туман. Светало.
...К утру прекратился огонь из дзотов на левом фланге роты Садовникова — на Симферопольском шоссе и у Камышловского железнодорожного моста. Все сражавшиеся в этих дзотах пали смертью героев, уничтожив сотни врагов. Основная тяжесть боя легла на одиннадцатый.
Теперь на штурм дзота шел целый немецкий батальон. Невзирая на большие потери, гитлеровским солдатам все же удалось взобраться на холм. Они устремлялись к дзоту отдельными группами то справа, то слева, рассчитывая обмануть бдительность черноморцев.
На каждую атаку гитлеровцев матросы отвечали губительным огнем. Григорий Доля и Дмитрий Погорелов перекатывали станковый пулемет от амбразуры к амбразуре, встречая врага меткими пулеметными очередями. Из окопов за дзотом били ручные пулеметы коммунистов Коржа и Короля.
Фашистские солдаты, подобравшиеся на 30 — 40 метров к маленькой крепости черноморцев, пытались забросать гранатами ее защитников. И когда первая немецкая граната влетела в дзот, Доля мгновенно схватил ее и с силой швырнул обратно.
— Получай, фриц, свое добро!
Этот смелый поступок Григорий повторил несколько раз. Но одна из гранат разорвалась в его пальцах. Правая рука Доли безжизненно повисла вдоль тела, рукав бушлата намок от горячей крови. Дмитрий Погорелов сорвал с себя тельняшку и перевязал друга.
С командного пункта позвонил Садовников. Алексей услышал голос командира роты:
— Держитесь, товарищи... Еще день-два, день-два.
Лейтенант не случайно сказал это. К Севастополю шел крейсер “Красный Крым”. На палубе корабля можно было увидеть бойцов с необычным значком на левом рукаве шинели: на черном фоне в золотом овале — якорь, увенчанный красной звездочкой. Это была часть морской пехоты.
На дзот снова налетела вражеская авиация. Девятка фашистских самолетов, как и в прошлый раз, с ожесточением бомбила его. Бомбы разорвались рядом с дзотом, сдвинули его стены, сорвали перекрытие, засыпали амбразуры землей и камнями. Казалось, дзот более не существовал. Но из-под нагромождения камней и дерева поднимались мужественные черноморцы.
Во время бомбежки погиб Константин Король. Большим осколком бомбы ему оторвало ногу, и он умер в окопе, склонившись над своим ручным пулеметом.
Избитые обрушившимися камнями, оглушенные взрывами бомб, Потапенко, Корж и Четвертаков раскапывали обломки дзота. Они услышали слабый голос Сергея Раенко и подползли к нему.
Сергей умер на руках товарищей. Командование принял Михаил Потапенко.
Во время бомбежки раздробило камнями телефонный аппарат. А положение стало напряженным: немцы с трех сторон обложили одиннадцатый. И Потапенко решил...
— Слушай, Доля! — приказал он. — Пойдешь на КП. Пробьешься туда. Понял? Иди кустарником: там меньше немцев. Передай, чтоб прислали подкрепление с пулеметом, на высотку. Пусть нас поддержат!
“Как же так? — мелькнуло у Григория. — Уходить в решительную минуту? Ведь сражались вместе...”
Потапенко, словно прочтя его мысли, добавил:
— Иди, Григорий, тебя посылаю — больше некого.
— Есть!
И, взглянув, как Доля, прижав левой рукой винтовку к груди, пополз по ходу сообщения, Потапенко сказал: — Дойдет моряк.
Итти было почти невозможно: артиллерийский и минометный обстрел прижимал Григория к земле. Ползти становилось все труднее: мешала раненая рука. Немцы мелкими группами просачивались на гребень высоты, и каждая секунда грозила встречей с врагом. Но Доля упорно полз вверх по склону.
Добравшись до гребня, он оглянулся на холм, где сражались товарищи. Дзот был прикрыт серой шапкой дыма. Звуки выстрелов доносились приглушенно. Вдруг Доля услышал взрывы и увидел яркое пламя.
— Что там? — встревожился он. Ему захотелось сейчас же вернуться, стать рядом с друзьями. Но он вспомнил прощальные слова коммуниста Потапенко: “Иди, тебя посылаю — больше некого”, плотнее запахнул надетую на нем шинель Алексея Калюжного (своей он прикрыл тело Мудрика) и, изо всех сил отталкиваясь ногами, пополз вперед.
В это время одиннадцатый отбивал очередной штурм гитлеровцев.
Захлебнулся пулемет: вражеская пуля пробила грудь отважного комсомольца Дмитрия Погорелова. Калюжный бросился к нему. Погиб Дмитрий, его друг, которого товарищи звали за упорство и решительность “Дима сказал — всё!” Он поклялся Родине, что будет сражаться с врагом до последней капли крови, и сдержал свою священную клятву.
Жажда мести за погибшего друга словно передалась пулемету, с такой яростью истреблял фашистов Алексей Калюжный. А рядом с ним, помогая вести огонь, лежал Иван Четвертаков.
Скоро Алексей был еще раз ранен — в правую руку. Его сменил Четвертаков. Снова бил пулемет, и падали у подножья холма фашистские автоматчики.
Мина, пущенная из Темной балки, грузно плюхнулась среди развалин дзота. Ее осколки изрешетили кожух станкового пулемета, пробили его ствол. Замолчал пулемет — верный друг моряков. Иван Четвертаков был убит.
Истекая кровью, Калюжный видел, как ползут и ползут вверх по крутому склону холма немецкие солдаты. До них — двадцать шагов. Алексей левой рукой сорвал с пояса гранату. Зубами вытянул чеку.
— Давай вместе, моряк! — услышал он громкий возглас Михаила Потапенко.
— За Родину! — крикнул Калюжный, вставая во весь рост.
Рядом с ними поднялись комсомолец Радченко и высокий матрос-санитар. Алексей из последних сил бросил гранату. За ним Потапенко метнул свой “снаряд” в немецкую цепь. Прогремели взрывы. Поднялось дымное пламя.
Это было последнее, что довелось увидеть комсомольцу Калюжному. Он упал на землю, насмерть сраженный фашистской пулей. А его товарищи, поднятые им на этот дерзкий бросок, штыками и гранатами смели с холма гитлеровцев. Фашисты, уже в который раз отброшенные от одиннадцатого дзота, скатились в долину.
...Обессилевший от потери крови и нечеловеческого напряжения, слабея с каждой минутой, Григорий Доля начал спускаться по обратному склону высоты 192,0. “Дойти, во что бы то ни стало дойти!” — эта мысль двигала его вперед.
Вечером два бойца подобрали Долю недалеко от командного пункта батальона.
— Откуда, матрос? — спросили его. — Из одиннадцатого.
Это прозвучало, как пароль. Бойцы напоили Григория из фляжки и помогли добраться до медпункта батальона. Здесь он потерял сознание. Когда Доля очнулся, то увидел в свете неяркого огонька коптилки знакомое лицо военфельдшера электромеханической школы. Григорий повторил ему приказание Потапенко и добавил:
— Передайте на КП, товарищ военфельдшер... Все передайте! Там одиннадцатый сражается...
А в развалинах одиннадцатого продолжали биться с врагом черноморцы. Ночью погиб высокий санитар. Теперь дзот обороняли только трое: Корж, Потапенко и Радченко. Петр Корж был ранен в лицо и ногу. Перевязав раны обрывками тельняшки, он снова прильнул к своему ручному пулемету. Мысли Петра все время возвращались к Севастополю. Он почти физически ощущал, что прикрывает своей грудью родной город, где он знал каждую улицу, где была его семья, товарищи, близкие и дорогие люди. Михаил Потапенко дрался рядом. Богатырь-моряк метал свои “снаряды” в подползающих врагов. Из соседнего окопа отстреливался Владимир Радченко.
Лишь под вечер 20 декабря гитлеровцам удалось зажать в кольцо трех отважных черноморцев. Михаил Потапенко и Петр Корж погибли в неравном бою. Тяжело раненый комсомолец Владимир Радченко расстрелял все свои патроны и со штыком в руке отполз в кусты. Здесь он вступил в рукопашную схватку с фашистскими солдатами. Пока билось сердце, моряк уничтожал врагов. После боя здесь нашли его санитары — мертвого среди вражеских трупов.
Фашисты не прошли к Севастополю. Их задержали не только в Камышловской долине, но и по всему фронту. Даже там, где гитлеровские войска просунули свои щупальца в нашу оборону, эти щупальца обрубались. Корабли Черноморского флота непрерывно поддерживали наши части мощным артиллерийским огнем.
Немецкое “генеральное наступление” окончилось полным крахом. Упорство и стойкость защитников Севастополя задержали врагов, и это дало возможность советскому командованию ввести в бой свежие силы.
Пасмурным холодным вечером воины части морской пехоты сошли с корабля на берег Северной бухты. Темной ночью они двинулись к фронту. Морские пехотинцы штурмовали высоты в районе Мекензиевых гор. Они шли молча, маскируясь за каждым кустом и бугром. Их не остановил артиллерийский огонь врага. Грозная лавина советских моряков устремилась вперед.
Черноморцы очистили от фашистов Камышловскую долину и разоренную захватчиками деревню Камышлы. На холме у деревни они увидели развалины одиннадцатого дзота и поняли все, что происходило здесь. Разрушенный дзот, из амбразуры которого торчал разбитый пулемет, воронки от бомб, снарядов и мин, десятки вражеских трупов — все это говорило о долгом и упорном бое, о героизме и стойкости защитников маленькой крепости. И каждый из подошедших к дзоту героев видел, что все они, защитники дзота, погибшие здесь, — и этот моряк с кровавой повязкой на голове, и богатырь замполитрука и другие — до последнего дыхания оставались верными присяге. [141]
Их похоронили у развалин дзота, который они так стойко и мужественно обороняли.
Над могилой героев воины поклялись:
— Отважные богатыри! Мы отомстим за вас. Будем драться так, как дрались вы, до последнего патрона, до последней капли крови. Мы выполним свою клятву так же честно, как выполнили ее вы.
И моряки пошли в бой.

[Oxigen]

в тему про Севастополь..........

[darkday]

обострение

[Clinic-Control]

Черноморский флот России может сохранить за собой базу в Севастополе и после 2017 года, если Украина не рассчитается за российский газ. С таким заявлением выступил Чрезвычайный и Полномочный посол РФ на Украине В. Черномырдин.

«До 2017 года наш флот из Севастополя никуда не уйдёт и цену поднимать украинцы не могут. На этот счёт у нас есть договор. А за это время на Украине много чего может измениться. Что касается газа… Да, платить надо вовремя! Почему Россия должна терять свои деньги? Рассчитывают на наше понимание и снисхождение. А о чём, спрашивается, думали, когда грузинскую агрессию в Южной Осетии поддержали, когда жёсткую риторику в отношении России избрали?» — заявил он, комментируя распространяемые на Украине слухи о том, что если Россия перекроет 1 января газовый вентиль, то правительство Украины поставит вопрос о дальнейшем пребывании российского флота в Крыму.

Между тем, не исключено, что Украина сама провоцирует скандал. По крайней мере, удивительно, что «Нафтогаз Украины» отклонил предложение «Газпрома» погасить долг за поставленный в сентябре-декабре газ в счет предоплаты за его транзит в 2009 году. «Это крайняя мера, мы категорически против нее. Если мы получим предоплату за транзит, закроем себе дорогу для повышения ставок в 2009 году»,– объяснил зампред правления компании Вадим Чупрун.

http://news.mail.ru/politics/2249978/

Крым будет с Россией - 100%!

[МОСКАЛЬ1968]

а я и не сомневался, что флот останется на месте.

[OUTCAST]

а я и не сомневался, что флот останется на месте.

ну нехватало еще что б русский из Москвы в этом сомневался...

[МОСКАЛЬ1968]

ну нехватало еще что б русский из Москвы в этом сомневался...

Так я еще и вашим говорил,что бы не пускали слюну по поводу вывода флота. кУДА ТАМ! Ликовали,как будто уже 17 год наступил. За долг еще и Крым отдадите, сами, с песнями и плясками. Помяните мое слово.

[OUTCAST]

Так я еще и вашим говорил,что бы не пускали слюну по поводу вывода флота. кУДА ТАМ! Ликовали,как будто уже 17 год наступил. За долг еще и Крым отдадите, сами, с песнями и плясками. Помяните мое слово.

ты меня наверно с кем - то перепутал...

[zmey2008]

Ой как красиво афроМырдин "сделал" своих визави из некой краины.
Вот за шо мона уважать дядьку, так за его тосты!
Краткие аки выстрел.
«Курс у нас один - правильный».
«Без меня Мамай по стране прошёл».
«Я не знаю, кому и чего Юля качать будет».
«Откат идёт. Цифры они сами подсчитывают».
«Майданов больше не будет».
«Сроду такого не было, и опять то же самое».
«Лучше водки хуже нет».
«Правительство - это не тот орган, где можно языком как попало».

ЗЫ Озабоченных авторскими или смежными правами, согласно законодательства Украины, прошу не беспокоиться.
АфроМырдин не есть собственность Украины, как и его высказывания. (см. законодательство Украины о дипломатической неприкосновенности)

[МОСКАЛЬ1968]

ты меня наверно с кем - то перепутал...

Я имел ввиду месных. Днепропетровчан(тьфу, язык сломаешь).

[Буддист]

ну нехватало еще что б русский из Москвы в этом сомневался...

Я имел ввиду месных. Днепропетровчан(тьфу, язык сломаешь).

Тут говорят так, будто бы мы - не русские лольно пишите

[МОСКАЛЬ1968]

Тут говорят так, будто бы мы - не русские лольно пишите

Ну вы в курсе,кого я имел ввиду.

[darkday]

конаючий севастополь)

[Vedma]

Черномордин может ляпать что угодно, его и держат как коверного